Тем более, как заметил Н.

— верно заметил В.
А. Маклаков. — На сцене появлялось новое поколение, которое не знало
николаевской эпохи и ее нравов. Реформы 60-х годов, освобождение личности и
труда приносили свои результаты».126 В годы так называемой
третьеиюньской системы воспитывалось — не только в обществе, но и в верхах,
включая императорский дом, — новое поколение людей, для которых гражданские
свободы и парламент являлись не­отъемлемым атрибутом общественной жизни. Нельзя
также не отметить, что консервативный курс правительства дважды вызывался
насилием — покушением на верховную власть со стороны декабристов и
народовольцев, а насилие революций 1905

г. и 1917 г. порождало реакцию и новое
насилие со стороны власти. Воистину насилие рождает насилие. Таким образом,
смена либерального курса консервативным имела свои серьезные основания, а вовсе
не была обусловлена тупым императорским самодержавным или дворянским эгоизмом,
как часто изображается в литературе.

Развитие событий после
Февральской революции показало, что шоковые политические реформы — любимое
лекарство революционеров — оказались не лечением, а несчастьем для страны.
Февральская революция была встречена всеми с энтузиазмом: ненавистное
самодержавие, от которого, как уверяла либеральная и революционная пропаганда,
происходило все зло, рухнуло. Революция поэтому воспринималась, как праздник
Пасхи: все славили новый режим и ждали чуда — быстрого всеобщего очищения, воскрешения
и немедленного улучшения ситуации. Однако чуда не происходило, эйфория
сменилась фрустрацией. На этом фоне стали широко пропагандироваться
социалистические идеи, и они быстро захватили сознание не только крестьян,
рабочих и солдат, но также священнослужителей и образованного общества.
Возникла мода на социализм, и параллельно с этим стали стремительно нарастать
антибуржуазные настроения, а образ «буржуя» — дьяволизироваться. Массовое
сознание нашло объяснение ухудшающегося положения страны в грандиозном
«заговоре буржуазии» и настолько поверило в него, что только новая,
социалистическая, революция могла разрушить навязчивую идею. Тем более, как
заметил Н. А. Бердяев, «в коммунизме есть здоровое, верное и вполне согласное с
христианским понимание жизни каждого человека как служение сверхличной цели,
как служение не себе, а великому целому. <...> Большевизм оказался
наименее утопическим и наиболее реалистическим, наиболее соответствующим всей
ситуации, как она сложилась в России в 1917 году, и наиболее верным некоторым
исконным русским традициям, и русским исканиям универсальной социальной правды,
понятой максималистически, и русским методам управления и властвования
насилием». Л. Д. Троцкий верно сказал: «Мужик не читал Ленина. Но зато Ленин
хорошо читал в мыслях мужика». Вследствие чего русскому человеку и в
особенности крестьянину и рабочему социалистическая идея в интерпретации и
исполнении большевиков не могла быть чужда.127 Последующие события
развивались по тому же сценарию: идентификация новых врагов, их поиск и
уничтожение. Все три российские революции воочию показали, что народ
по-настоящему желал только аграрной и социальной реформ, а к политической
реформе его толкали политические партии, стремившиеся к власти. Не имея силы
добиться ее самостоятельно, они использовали народ как таран, чтобы разрушить
существовавшую государственность и захватить власть; при этом некоторые из
партий использовали в борьбе все средства, включая инсинуации, терроризм,
национальные противоречия, гражданскую войну, иностранные деньги, приносили в
жертву своим амбициям государственные интересы, социальный мир и общественный
порядок. «Действиями вождей русской социальной революции, — говорит современник
событий С. А. Аскольдов,— руководила лишь жажда власти и желание во что бы то
ни стало сейчас же осуществить свои замыслы, нисколько не заботясь о прочности
в будущем».128