В 1880первой половине 1890х гг.

Положительную роль
самодержавия в истории России осознавали многие выдающиеся историки и
общественные деятели, причем отнюдь не консерваторы, а либералы-западники. Б.
Н. Чичерин, по свидетельству А. И. Герцена, в царствование Николая I и позже
«считал правительство гораздо выше общества и его стремлений». С. М. Соловьев
при всех своих симпатиях к конституционной монархии в реальной политической
жизни пореформенной России отдавал предпочтение неограниченной монархии за ее
«самодержавную инициативу», и чем тверже она действовала, тем на большие
результаты можно были рассчитывать. К. Н. Кавелин, имея в виду дореформенное
время, утверждал, что «общество в массе чрезвычайно невежественно», поэтому
правительству приходилось «думать и действовать за него». «Со времени Петра, —
полагал В. А. Маклаков, — власть была много выше общества и народа и вела их к
их же благу насилием. <...> В 1860-е годы России было достаточно идти по
проторенным путям, по которым раньше победоносно пошли европейские демократии.
Но ведь и для того, чтобы в 60-х годах поставить Россию на эту дорогу, нужно
было Самодержавие. Тогдашний правящий класс этих реформ не хотел. Самодержавная
власть провела их против него и в Государственном совете утверждала мнение его
меньшинства. Самодержавие было нужно, чтобы мирным путем эгоистическое
сопротивление Самодержавию сломить. <...> И 60-е годы, которые
превозносили либерализм, были торжеством не только его представителей; они были
торжеством Самодержавия».129

Отношения верховной
власти и общественности до конца XVIII в. складывались более или менее
благополучно, но с возникновением интеллигенции они стали портиться, хотя
процесс их ухудшения не был линейным: отношения знали приливы и отливы
взаимного понимания и непонимания. Особой сложностью отличались они в
пореформенное время. В царствование Александра II, когда верховная власть взяла
на себя инициативу реформ и, переломив сопротивление господствующего класса,
провела их, отношения были в целом конструктивными. В 1880—первой половине
1890-х гг. наступило охлаждение. Общественность была недовольна так называемыми
контрреформами, но ее негативизм сдерживался распространенным в образованном
обществе мнением, что «в неподготовленной, некультурной России государственное
самоуправление было бы самообманом. <...> Всеобщее избирательное право
превратится в подделку под народную волю. В силу такого образа мыслей
„конституция" панацеей еще не считалась; самодержавие не было для всех
общим и главным врагом». Разрыв общества с верховной властью, по мнению многих
современников, произошел в 1895 г., после того как новый император на приеме,
устроенном по случаю его свадьбы в Зимнем дворце, назвал надежды на участие представителей
земств в делах внутреннего управления «бессмысленными мечтаниями». В начале XX
в., по словам В. А. Маклакова, «если оставались еще сторонники самодержавия, то
его „идеалисты" уже исчезали. За самодержавие стояли тогда или поклонники
всякого факта, или представители привилегированных классов, которые понимали,
что самодержавие их охраняет». Постепенно общество усваивало точку зрения, что
«единственный враг России есть его правительство; всякое слово в пользу его
казалось преступлением перед род­ной страной. И подобный взгляд оно отстаивало
перед всем миром». В принципе той же периодизации отношений между
общественностью и верховной властью придерживались другие активные участники
либерального движения. «В семидесятых годах произошел своего рода раскол между
правительством и обществом, — пишет в своих воспоминаниях один из видных
октябристов С. И. Шидловский. — Проявленные последним аппетиты оказались столь
велики, что правительство до известной степени испугалось того пути в области
реформ, на который оно стало, и, не меняя названия, стало вкладывать в новые
учреждения коррективы, значительно менявшие первона­чальное их значение. Между
правительством и обществом произошел конфликт, ставящий обе стороны в положение
воюющих, <...> вся жизнь страны приняла характер упорной борьбы между
двумя сторонами. <...> Последовавшее царствование Николая II представляет
целый ряд неудач его политики и параллельно с этим систематичную утрату
авторитета и силы власти. Наконец настало великое испытание в виде мировой войны.
В этой войне сказалась полная несостоятельность правительственных элементов в
деле объединения народа для защиты родины и создались особенно благоприятные
условия для проявления революционных тенденций, которыми постепенно
пропитывался русский народ в предшествующее время». Легко увеличить
свидетельства современников о том, что господствующим настроением среди
общественности, даже среди умеренной ее части, с середины 1890-х гг. стала не
просто враждебность к коронной власти, а стремление ее уничтожить любыми
средствами. «Политика правительства, полная недоверия к общественной
самодеятельности, — отмечал один из руководителей земского либерального
движения Д. Н. Шипов, — побуждала все образованное общество, всех,
участвовавших в общественной работе, сплачиваться, порождала во всех слоях
населения недовольство, раздражение и отрицательное отношение к
государственному строю». Либеральный проф. В. И. Вернадский писал другому
либералу С. Н. Трубецкому в 1904 г.: «В стране изменнической деятельностью
полиции истираются сотни и тысячи людей, среди которых гибнут бесцельно и
бесплодно личности, которые должны бы явиться оплотом страны и которые вновь не
могут народиться или не могут быть заменены. <... > И так уже десятки лет
и кругом с каждым днем подымается все большая ненависть, сдерживаемая лишь
грубой полицейской силой, с каждым днем теряющей последнее уважение». Еще
решительнее высказывались кадеты. «Для нас самодержавие символ — символ всего
нашего мрачного прошлого, векового гнета, тяготевшего и еще тяго­теющего над
несчастной страной, — писал В. М. Гессен в феврале 1906 г. — И когда мы
восстаем против этого символа, мы восстаем против бюрократической опричнины и
гражданского рабства, против позора наших внешних поражений и еще большего
позора наших внутренних побед».130