В революции Октябрьской 1917 г.

Однако более позднее
включение в круг европейской цивилизации имело серьезные последствия.
Во-первых, Россия развивалась асинхронно сравнительно с другими европейскими странами,
поэтому то, что исследователи, лишенные всякого понятия историзма, называют
пороками российской политической и социальной системы, национального характера
или, наоборот, достоинствами, — не более и не менее как болезни роста и стадии
развития: при сравнении с более зрелыми обществами многие особенности кажутся
недостатками, а при сравнении с более молодыми — достоинствами. Россия как
государство и цивилизация позже, чем западноевропейские страны, если можно так
сказать, родилась и поэтому живет в другом часовом поясе. Киевская Русь,
согласно трезвой оценке таких исследователей, как Н. П. Павлов- Сильванский, А.
Е. Пресняков и И. Я. Фроянов, не являлась феодальным обществом в европейском
смысле этого понятия; феодальные черты появились несколькими столетиями позже —
в XIII—XVI вв. — и поэтому не были столь «чистыми».67 Проводить
синхронные сравнения уровня социального и политического развития между Россией
и западноевропейскими странами так же некорректно,
как сравнивать мальчика со взрослым человеком. Напри­мер, Россия привержена
авторитаризму и коллективизму нисколько не более, чем Англия или Германия в
свое время; русские люди отличаются неуважением к частной собственности или
закону настолько же, насколько французы или итальянцы отличались в свое время.
По отношению к России завышенные требования, может быть, и уместны, поскольку
они стимулируют движение вперед, но оценка достигнутого должна сообразовываться
с ее возможностями и возрастом, подобно тому как при воспитании юноши от него
следует требовать, чтобы он вел себя, как взрослый, но при оценке его поступков
необходимо учитывать его возраст. Во-вторых, социальная модернизация проходила
тогда, когда традиционные структуры были здоровыми и полными сил: она ломала и
перестраивала крепкий еще старый порядок по западноевропейским образцам.
Вследствие этого соотношение между преемственностью и изменением нередко
оказывалось в пользу первой, модернизация не доходила до устоев, захватывала
внешнюю сторону, как говорится, мертвые хватали живых. «В революции
(Октябрьской 1917 г. — Б. М.)
раскрылась все та же старая, вечно-гоголевская Россия харь и морд, — писал ее
свидетель Н. А. Бердяев. — Тщетны оказались надежды, что революция раскроет в
России человеческий образ, что личность человеческая подымется во весь свой
рост после того, как падет самовластье. Слишком многое привыкли у нас относить
на счет самодержавия, все зло и тьму нашей жизни хотели им объяснить. Но этим
только сбрасывали с себя русские люди бремя ответственности и приучили себя к
безответственности. Нет уже самодержавия, а русская тьма и русское зло
остались. Тьма и зло заложены глубже, не в социальных оболочках народа, а в
духовном его ядре. Нет уже старого самодержавия, нет старого чиновничества,
старой полиции, а взятка по-прежнему является устоем русской жизни, ее основной
конституцией. <...> Хлестаковская смелость на каждом шагу дает себя
чувствовать в русской революции. По-прежнему Чичиков ездит по русской земле и
торгует мертвыми душами. Но ездит он не медленно в кибитке, а мчится в курьерских
поездах и повсюду рассылает телеграммы. <...> В стихии революции
обнаруживается колоссальное мошенничество, бесчестность как болезнь русской
души. Вся революция наша представляет собой бессовестный торг — торг народной
душой и народным достоянием». 68 Но другого выхода не было: это
судьба страны, вступившей в процесс модернизации позже других и стремящейся их
догнать.