Владимира Александровича Романова 1909 г.

С самого учреждения думы
Николай II стремился ограничить ее компетенцию, превратить в
законосовещательный орган, сохранить в неприкосновенности как систему и методы
управления в центре и на местах, так и юридическое основание власти бюрократии
— Положение об усиленной охране 1881 г. Борьбу думы с правительством в
1906—1917 гг. можно рассматривать как борьбу общества с прочными еще
пережитками абсолютистского режима, хотя на поверхности это выглядело как
борьба законодательной и исполнительной властей в условиях, когда
исполнительная власть формально не зависела от воли народа и парламента.
Подобная политика монарха усиливала не только либеральную и радикальную, но
также и правую, консервативную оппозицию. Из среды поместного дворянства —
традиционной опоры царизма — выделилась большая группа, которая хотела
дальнейшего развития страны по пути парламентаризма. Наиболее влиятельная
монархическая организация «Совет объединенного дворянства», куда входила
основная часть поместного дворянства 34 губерний, в августе 1915 г.
раскололась, а в 1916 г., требуя министерства, ответственного перед думой,
встала в мягкую оппозицию к императору. В оппозиции к династии оказалась даже
значительная часть великосветского общества. По свидетель­ству генерала
Данилова, близкого к Николаю II человека, «государь теперь никому не верит.
После смерти вел. кн. Владимира Александровича Романова (1909 г. — Б.
М.) считает, что возле него остались одни
революционеры, даже вел. кн. Константина Константиновича и даже принца П. А.
Ольденбургского называет революционерами».113

Противопоставив себя
либеральной части русского общества, оказавшись от нее в изоляции, верховная
власть попыталась опереться на крайних монархистов из дворянства, а также на
городское мещанство и крестьянство, полагая, что именно черносотенные
организации выражали мнение народа и вели его за собой. Вследствие этого
черносотенцы и их пресса щедро субсидировались правительством под личным
контролем Николая II. Императорская чета всегда верила в народную поддержку.
«Если бы интеллигенты знали, с каким энтузиазмом меня принимает народ, они так
бы и присели», — хвастал, например, Николай II П. А. Столыпину.114
Эту веру он сохранял до дня отречения и даже после этого полагал, что солдаты
вот-вот восстанут и восстановят его на престоле. В чем источники этой веры? По-
видимому, все-таки не столько в интеллектуальной ограниченности, на чем
настаивают некоторые исследователи,115 сколько в уверенности в
своеобразии русской культуры и исторического пути развития России, в глубокой
вере в монархизм крестьянства, подкрепляемой письмами и телеграммами от крайних
монархистов, кампаниями верноподданнических выступлений черносотенных групп,
впечатлениями от встреч с солдатами на военных парадах и с народом во время
поездок по стране.116 Николай II имел основания разделять
славянофильские представления о преданности народа государю на уровне религиозного
чувства, о полном равнодушии масс к либерально-буржуазным нововведениям и о
разъединяющей верховную власть и народ бюрократии. Естественно, что «государь
не мог себе представить, чтобы несколько сот фрондирующих людей (членов
Государственной думы. — Б. М. )
отражали в действительности голос народа, до сих пор восторженно его
встречавшего», — свидетельствовал начальник канцелярии Министерства
императорского двора генерал-лейтенант А. А. Мосолов.117 Он хотел
восстановить то, что казалось ему справедливым, и верил, по словам В. Н.
Коковцова, бывшего министром финансов и председателем Совета министров, в свою
миссию: «Переживания революционной поры 1905—1906 гг. сменились наступившим за
семь лет внутренним спокойствием и дали место идее величия личности государя и
вере в безграничную преданность ему, как помазаннику Божию, всего народа,
слепую веру в него народных масс, рядом с верой в Бога. В ближайшее окружение
государя все более внедрялось сознание, что государь может сделать все один,
потому что народ с ним».118 Император, по-видимому, искренне верил
также и в то, что «при малой культурности народа, наших окраинах, еврейском
вопросе и т. д. одно самодержавие может спасти Россию».119 Следует
подчеркнуть, что мнение о народности самодержавия имело многочисленных
сторонников. Оно, в частности, варьировалось на разные лады лидерами
черносотенных организаций. Например, Н. Н. Тиханович-Савицкий в набросках
программы («Основных положений») в мае 1916 г. писал: «Народу нужен царь,
богачам нужны конституция и парламент. <...> Когда государь будет
ограничен и министры будут в зависимости от думы, то банки, капиталисты и т. п.
при помощи поставленных из своих людей или подкупленных членов Государственной
думы и Государственного совета начнут проводить нужные им законы,
поддерживающие их интересы и взгляды, совершенно противоположные интересам и
взглядам средних и низших классов трудящегося населения, которое попадет в
полную зависимость от богатых. <...> Чтобы оградить свои интересы,
трудящиеся классы должны всеми силами поддерживать полноту власти государя.
<...> Государство Российское есть достояние народа русского». Известный
черносотенец, член думы М. В. Митроцкий в записке, составленной в середине
января 1917 г. для Николая II, «категорически утверждал» от имени «православных
русских кругов Киева», что «подавляющее большинство трудового населения
<...> несмотря на усиленную пропаганду революционных идей левой печатью,
по-прежнему остается глубоко консервативным» и верным самодержавию. Николай
наложил на записке резолюцию: «Записка, достойная внимания».120