Война несомненно ускорила этот процесс.

Рабочий класс, будучи в
массе своей крестьянского происхождения и тесно связанным с деревней, имел в
основном крестьянский менталитет. В силу этого, а также ввиду серьезных
просчетов в рабочей политике правительству и предпринимателям не удалось ввести
рабочее движение в рамки правильного тред-юнионизма, и рабочие стали легкой
добычей социалистов. Они также были склонны к решению своих проблем путем
революции.

Все перечисленное создало
предпосылки для революции. Война несомненно ускорила этот процесс. А если бы
верховная власть и общество нашли взаимопонимание, а общественность отказалась
от войны на истребление? В. А. Маклаков дает прогноз, который заслуживает того,
чтобы быть услышанным: «Если бы вместо „борьбы" до полной победы
общественность устремила бы свою энергию на окончание реформ 60-х годов, на все
то, что было начато и не окончено, что исказила реакция 80-х годов, что с
Самодержавием казалось несовместимым, а при конституции делалось очень простым,
если бы внимание либеральных политиков сосредоточилось не на борьбе, а на этой
работе, то по мере проведения и усвоения всех этих реформ конституция 1906 г.
стала бы „самотеком" видоизменяться, соответственно пройденной
политической школе. Пришло бы без всяких сенсаций — и расширение избирательных
прав, и увеличение компетенции Думы, и политическая зависимость от нее
Министерства. Это было бы не „победой над врагом", а понятным для всех
„усовершенствованием" государственного аппарата, приспособлением его к
стоявшим перед ним целям. Это был бы тот путь естественной эволюции
государства, которым России идти не пришлось». Кто виноват? Вновь Маклаков, на
мой взгляд, дает правильный ответ: «В этом вина общественности, пожалуй,
больше, чем власти. Пред­ставители общественности, уверенные, что они все сами
умеют, что страну они представляют, что она верит им, убежденные, что управлять
страной очень легко, что только
бездарность нашей бюрократии не давала проявиться всем талантам русского
общества, неустанно себя в своей прессе рекламировавшие и кончившие тем, что
поверили сами тому, что сами о себе говорили, самовлюбленные и непогрешимые, не
хотели унизиться до совместной работы с прежней властью; они соглашались быть
только хозяевами. Они ими и стали в 1917 году на горе себе и России.
<...> Понятие согласия и сотрудничества с властью было обществу
незнакомо. История вырабатывала два крайних типа общественных деятелей —
„прислужников" и „бунтовщиков". Независимых, самостоятельных, но
лояльных по отношению к власти людей жизнь не воспитывала. Вместо разумного общества,
которое помогло бы успокоить Россию, власть перед собой увидала людей, которые
„с легким сердцем" вели страну к революции. А ведь в обоих лагерях были
люди, которые положение понимали. Но благодаря этому
они теряли влияние в своей же среде. Таким был П. А. Столыпин, и его
среда его отвергла и задушила. Такими были те немногие люди среди нашей ли­беральной
общественности, которые под снисходительными насмешками новых „властителей
дум", как отсталые, сходили с
политической сцены. Общество за ними
не шло».274 Напомню лишь об одной упущенной либералами возможности.
Либеральные партии во главе с кадетами имели большинство в I Думе (в
значительной мере благодаря счастливому для них обстоятельству:
социал-демократы, эсеры и правые бойкотировали выборы) и получили возможность в
течение 4 лет, 1906—1910 гг., стоять у руля зако­нодательной власти и
направлять деятельность правительства при условии сотрудничества с нею. Вместо
этого они, уверенные в новых уступках со стороны верховной власти (либералы
требовали министерства доверия, а некоторые ответственного перед думой
министерства, принятия кадетской аграрной программы и т. п.), пошли на
конфронтацию с Николаем II. Это привело к роспуску I и II Думы и пересмотру
избирательного закона, вследствие чего либералы больше никогда большинства в
думе не имели.