Вряд ли можно сказать, что

Таким образом,
секуляризация массового сознания крестьян в пореформенный период происходила,
но не так быстро, как думают одни исследователи, 17 и не так
медленно, как думают другие,218 поскольку крестьяне оставались
религиозными еще в первое десятилетие советской власти. 9
Интеллигенция в смысле темпов секуляризации намного опережала землепашцев.
«Однажды (в 1904 г. — Б. М.),
во время ужина в товарищеском кружке, — вспоминала О. Н. Трубецкая, — после
одного из заседаний Психологического общества (Московское общество в 1897 г.
объединяло 234 члена. — Б. М.)
спорили долго и много: речь шла о бессмертии души. Под конец кто-то предложил
поставить вопрос на баллотировку: голоса разделись, и бессмертие прошло
большинством одного голоса». 220 Конечно, голосованием, да тем более
открытым, вопросы веры не решаются. Однако широкое распространение атеизма
среди дореволюционной интеллигенции подтверждается многими современниками, в
частности веховцами. Как тонко заметил финский этнограф П. Кууси: «Даже если мы
перестаем ходить в церковь и забываем Бога, церковные колокола продолжают
звучать у нас в душе». 1 Так и русская интеллигенция, несмотря на
свой атеизм, не смогла освободиться от религиозной концепции мира. Дело в том,
что народнические воззрения представляли собой типичную закрытую
мировоззренческую систему — светскую по форме, но религиозную по существу.222

Советская модернизация223

Итак, ввиду
незавершенности модернизации русское общество в начале XX

в. не достигло полной социальной зрелости,
которая ассоциируется с созданием, если пользоваться термином Мишеля Фуко,
«дисциплинированного общества», в котором господствуют порядок,
законопослушание и дисциплина и все классы отличаются готовностью к социальному
компромиссу и сотрудничеству; такое общество адекватно приспосабливается к
изменяющимся условиям жизни, разрешает любые проблемы мирным путем, словом,
развивается посредством постоянного реформирования.224 Эту
социальную незрелость России многие называют отсталостью, но ее можно назвать
также и социальной молодостью.
Подобно тому как подросток отличается от взрослого человека, так и Россия отличалась
(и до сих пор отличается) от западноевропейских стран. Эмоциональность, лишние
движения, недостаток самоконтроля и расчетливости, склонность к экспериментам,
наивность, абсолютизм требований и другие особенности молодости, хорошо
описанные Ф. М. Достоевским в «Подростке», одинаково свойственны и юношам, и
русским. Но зато любознательность, способность усваивать новое, быстро
развиваться также очень велики. Вряд ли можно сказать, что юноша является
отсталым сравнительно со взрослым. Русские к началу XX в. не создали многих
институтов, привычных на Западе, не потому, что в принципе не способны были их
создать, а потому, что до поры до времени не нуждались в них или не доросли до
потребности в них. Все, что было социально ценного на Западе, рано или поздно
становилось достоянием России, а что не укоренилось в начале XX в., например
парламент и конституция, пришло в Россию в конце XX в.