Вследствие этого в середине в.

XIX      в.
к чтению относились неодобрительно, полагая, что этим пристойно заниматься
только представителям дворянства и духовенства. В пореформенное время народный
читатель в массе своей ценил религиозные книжки, а светские считал вредными,
сбивающими с истинного пути. Вследствие этого в середине XIX в. читательская
аудитория России насчитывала всего от 600 тыс. до 1 млн человек, что составляло
лишь 1—1.5% всего населения; к концу XIX в. аудитория возросла до 3—4 млн, или
3—4% населения.13 Положение стало серьезно изменяться в начале XX
в., особенно после того, как в 1908 г. Государственная дума приняла закон о
постепенном, в течение 10 лет, введении всеобщего обязательного начального
образования, и верховная власть поддержала эту инициативу. Грамотность стала
быстро повышаться, обгоняя даже текущие потребности народа в ней, развивалась
склонность к серьезному, прагматическому чтению, наметился переход крестьянства
от устной культуры к письменной. Это имело принципиальное значение, поскольку
механизм передачи и преобразования накопленного и нового знания в существенной,
если не решающей степени обусловливает своеобразие культуры, возможность и
темпы ее трансформации.14 Устная передача опыта нацеливала крестьян
на преемственное вос­произведение людьми определенных навыков, умений,
ориентаций и в лучшем случае обеспечивала очень медленную эволюцию устоявшихся
знаний и представлений. Книга и печать делали крестьянский мир открытым влиянию
города, высокой культуры, всему, что происходило во всем мире, и готовили
крестьян по большому счету к переходу от традиционной к индустриальной культуре.

В
отличие от простонародья дворянство и интеллигенция уже в конце начале
XIX в. рассматривали книгу как руководство к действию и в своем поведении
подражали литературным героям.15 Однако на их долю приходилось всего
2% населения, что было достаточным, чтобы развить могучую, имеющую мировое
значение русскую культуру, но недостаточным, чтобы подготовить народ к
восприятию и ассимиляции достижений европейской цивилизации. В результате
четыре мощных двигателя модернизации — индустриализация, урбанизация, мобильность
населения и печатное слово — в общественном и культурном отношениях имели
ограниченное значение в России. Социальные и политические реформы, проходившие
в начале XX в., создавали благоприятные возможности, чтобы сгладить
противоречия на основе консенсуса, но две неудачные войны (русско-японская и
мировая) и три революции, случившиеся в продолжение всего 10 лет, помешали
этому процессу. Как предупреждал П. Н. Милюков, при оценке самобытности раскола
образованного общества и народа в России необходимо соблюдать меру: «Факт
„отрыва" на этом пути (перехода всего народного организма от стихийной или
полусознательной стадии существования к стадии сознательного «культурного, или
цивилизованного, существования».— Б. М.)
от некультурной массы культурного авангарда „интеллигенции" есть, с нашей
точки зрения, неизбежная переходная стадия процесса цивилизации, — стадия,
вовсе не свойственная одной только России. <...> Речь идет о национальной
особенности общечеловеческого процесса, а вовсе не о чем-то исключительном и
специфическом».16 Раскол не означал, что народная и элитарная
культуры не взаимодействовали: например, общественный и семейный быт, нравы,
поэтическое творчество крестьян и низших слоев города испытывали постоянное
влияние элитарной культуры в течение XVIII—начала XX в., и наоборот.17
Проблема, вероятно, состояла в том, что элитарная культура изменялась быстрее,
чем народная. Это, по- видимому, и создавало ощущение, что народ дремлет, а
элита европеизиру­ется. В Западной Европе народная культура получила
сокрушительный удар от церкви и государства еще в XVI—XVII вв. После этого о
народной культуре можно говорить только как об осколках дезинтегрированного
целого или псевдонародной культуре.18 В России к 1917 г. народная
культура была живой и сильной, хотя и начала разрушаться.