Чтото изменилось, чтото непривычно мешало.

Это ощущение особой собранности я начинала чув­ствовать еще
дома, когда собиралась в суд. Оно поки­дало меня только после произнесения
речи. Может, по­тому, от этой углубленности в себя, я в первые минуты не
заметила нечто новое, появившееся в нашем зале. Что-то изменилось, что-то
непривычно мешало. Но что

-    я
определить не могла. Только во время судебного заседания, когда заметила
напряженный взгляд моего коллеги, неотрывно обращенный в одну точку на про­тивоположной
от нас стене, я заметила это новое.

Высоко, рядом с висящими светильниками, были прикреплены
какие-то непонятные предметы, стара­тельно задрапированные черной кисеей.
Такой, какой обычно драпируют светильники и зеркала в комнате, где лежит
покойник.

Объяснение этому странному убранству судебного зала стало нам
известно во время перерыва. Зал но­чью радиофицировали. Судебный процесс в его
за­ключительной стадии прений сторон прямо транслиро­вался в ЦК КПСС. Наша
работа контролировалась не только юридическим начальством, но и на очень высо­ком
партийном уровне.

Первым защитительную речь произнес
Владимир Швейский в защиту Добровольского. Таков традицион­ный порядок - первое
слово «оговорщику».

Защищать Добровольского сравнительно
несложно. Само следствие ограничило обвинение против него только тем, что
признавал Добровольский. Поэтому никакого спора по фактам у защиты быть не
могло. Не могло быть спора и с антисоветским характером тех брошюр, изданных
НТС, распространение которых Добровольский тоже признавал. Не было спора и по
квалификации. Добровольский признал в суде, что его деятельность, как и
деятельность Галанскова и Гинз­бурга, «носила преступный антисоветский
характер» и «совершалась с антисоветским умыслом».