Деньги, копирка для тайнописи и

Его арест был произведен на улице, в
парке, при об­стоятельствах никак Брокса не компрометировавших.

Решившись в таких условиях на арест
иностранно­го гражданина, КГБ, несомненно, располагал инфор­мацией о характере
задания, которое собирался вы­полнить Брокс. Не удивлюсь, если в КГБ было
заранее известно и содержимое его пояса.

Как только Брокс был арестован, как только
был об­наружен и вскрыт потайной пояс, как только на стол следователя легли
фотографии наших подзащитных, а рядом с ними копирка и шапирограф, - точно
такие, какие были изъяты при обыске у Добровольского, на­ше дело было вновь
назначено к слушанию.

Если наше предположение, более
того-уверенность, что дело было отложено в ожидании этого потенциаль­ного
свидетеля, было правильным, то нужно сказать, что в плане изобличения
подсудимых КГБ этим не мно­гого добился.

Был психологический эффект. Было
эмоциональ­ное напряжение, когда мы ждали каких-то сверхъесте­ственных
разоблачений. Но разоблачений не после­довало. Осуждая себя за то, что
согласился выпол­нить поручение НТС, еще более осуждая НТС, кото­рый его
«втянул и обманул доверие», Брокс в то же время не сказал суду ничего, что
смогло бы послужить доказательством вины Галанскова и других подсуди­мых. В
конвертах, которые он должен был отправить по московской почте, оказались
только короткие био­графии наших подзащитных с призывом бороться за их
освобождение. Деньги, копирка для тайнописи и шапи- рограф должны были быть
переданы человеку, никак с подсудимыми не связанному, и служить веществен­ным
доказательством вины Гинзбурга и Галанскова то­же не могли.

Вся информация, которую мог Брокс сообщить
су­ду о деятельности Галанскова, Гинзбурга и Доброволь­ского, была почерпнута
им из лекции о нелегальной со­ветской литературе. Каждому, кто сам слышал
показа­ния Брокса, было ясно, что строить обвинение на по­казаниях такого
свидетеля нельзя.