Его речь в основном была

Все это и определило позицию, занятую
адвока­том Швейским. Его речь в основном была посвяще­на психологическому
анализу причин, которые приве­ли Добровольского к преступлению. Спор с обвине­нием
ограничился тем, что Швейский отрицал крими­нальный характер одного из
вмененных Доброволь­скому документов - «Описания событий в Почаевской Лавре». В
этом документе, написанном и подписанном монахами Почаевской Лавры, описаны
реальные фак­ты произвола и физической расправы над ними со сто­роны местных
властей. К моменту рассмотрения на­шего дела в суде достоверность изложенных в
письме фактов уже была признана властями. Этот спор, про­долженный потом
адвокатом Ария и мною, был един­ственным успехом защиты. Суд с нами согласился.
Но на судьбе подсудимых это никак не отразилось.

Речь адвоката Швейского была для меня
интерес­ной и значительной не столько потому, что и как он го­ворил, сколько
потому, чего он не сказал. Я хорошо знала Владимира. Знала, что человек он
очень често­любивый и очень ревностно относившийся к своей ад­вокатской
репутации. Слава для него не «ветхая за­плата», а награда за труд, и к славе он
стремился. У Швейского и в этом деле была возможность произне­сти яркую, полную
темперамента речь. Зная характер и полемический темперамент Швейского, я могу
уве­ренно сказать, что он сознательно пересилил себя, от­казавшись от
агрессивной, наиболее эффектной ли­нии защиты, направленной против Галанскова.
Он не уличал Галанскова в противоречиях, не возлагал на него ответственность за
судьбу Добровольского. Он за­щищал Добровольского так, как будто Добровольский
был в этом деле один. Швейский знал, что суд не мо­жет выйти за пределы
предъявленного Добровольско­му обвинения, не может признать его виновным в не­посредственных,
минуя Галанскова, связях с НТС, и потому, отказавшись от борьбы с Галансковым,
он не