Глядя на него, я вспоминала

У меня довольно хорошая зрительная память. Я по­мню,
что народными заседателями в этом процессе были женщины, что у одной из них
было очень крас­ное воспаленное лицо, что в течение всего процес- са
она сидела, сложив свои толстые руки под грудью. Помню, что одна из
заседательниц была одета в вя­заную зеленую кофту. Из внешности Писаренко запо­мнились
только маленькие глаза, которые с каждым днем источали все больше и больше
ненависти. Под­линной ненависти обывателя к каждому, кто не как все. Глядя на
него, я вспоминала фантастическую по­весть Юлия Даниэля «Говорит Москва». Эта
повесть о том, как советское правительство объявляет «день открытых убийств»,
то есть день, когда каждый может убить каждого. Я думала о том, что, если бы
Писарен­ко прочитал в газете, что гражданам Советского Союза предоставлено в
определенный день право совершать любые убийства, он бы не усомнился и не
уклонился. Он взял бы топор (за неимением автомата) и пошел бы убивать всех
этих интеллигентов, инакомыслящих, всех крымских татар и, конечно же, всех
евреев.

К концу судебного следствия отношения между су­дом
и обвиняемыми были накалены сверх предела. Мустафа Джемилев, отчаявшись в своих
попытках хоть что-то объяснить суду, сначала отказался от моей защиты, заявив,
что не может себе позволить подвер­гать опасности своего адвоката. Потом
отказался от­вечать на вопросы и, наконец, потребовал, чтобы его увели из зала
суда. Он не хотел не только участвовать, но и присутствовать при том, что с
полным правом на­звал «позорной комедией». Даже Илье стала изменять

выдержка.

А я продолжала задавать вопросы, заявлять хода­тайства,
выслушивать определения об отказе в них и вновь возвращаться к допросу.