И даже когда Борис сказал,

Борис позвонил мне последней. Тогда, когда
уже уго­ворил и Швейского, и Арию отказаться от этой идеи. Уговорил он и меня,
ссылаясь на то, что смешно мне, беспартийной, от своего имени посылать такое
пись­мо в партийную организацию. Я виню себя за то, что поддалась на его уговоры.
Единственное, что могу ска­зать в свое оправдание, - это то, что не понимала
тогда всей опасности происходившего. Для меня ис­ключение Бориса из
коммунистической партии было вопиющей несправедливостью, но не катастрофой. Я,
хоть и не говорила этого Борису, но про себя думала: «Без этой партии можно
прекрасно обойтись. Как мож­но обойтись и без того, чтобы быть заведующим кон­сультацией
и членом президиума коллегии. Важно, что он остается в адвокатуре». А в том,
что он останется в адвокатуре, я не сомневалась.

И даже когда Борис сказал, что, если его
исключат из адвокатуры, дело Гинзбурга в Верховном суде при­дется вести мне, я
не отнеслась к его словам серьез­но. Выругала за то, что у него могла
зародиться такая мысль. Мне казалось, что отсутствие частного опреде­ления суда
является абсолютной гарантией того, что президиум не возбудит против него
дисциплинарное преследование.

Прошло всего несколько дней, может быть,
неделя, и уже не от Золотухина, а от одного из членов президи­ума коллегии я
услышала, что партийными санкциями не ограничатся, что Московский комитет
партии требу­ет исключения Золотухина из коллегии адвокатов. Вот только тогда я
поняла, что надвигается настоящая ка­тастрофа.

Борис был очень счастлив в адвокатуре. Он
много раз говорил мне об этом. Он очень любил нашу про­фессию и был глубоко ей
предан. Вот почему, понимая, что ему не грозят голод и нищета, что какую-то
рабо­ту он себе со временем найдет, я считала исключение его из коллегии,
лишение его возможности занимать­ся тем, к чему у него было настоящее
призвание, ката­строфой.