Ильюша же был совсем другим.

Именно
Илья стал человеком, который своей душевной ясностью и высотой, неприятием
всякой жестокости заставил меня вернуться к нормальной жизни, когда я не
испытываю больше стыда за каждую минуту моего существования.

Или
письмо человека, в семье которого был тяже­лый разлад:

Илья
сделал все, чтобы не дать почувствовать моему сыну горечи происходившего. И
сейчас для этого восьмилетнего малыша Илья самый лучший человек, о котором он
тоскует, которого постоянно помнит, вопреки обычной детской забывчивости. Дети
влюбляются в него с первого взгляда и делаются его друзьями навсегда.

И в каждом письме рассказ о помощи, о добре в по­ступке.
Сама возможность судить о них была сужена, а оценка во многом определялась тем
благородством и мужеством, с которыми они в равной мере вели се­бя на следствии
и в суде. Несомненно, друзья Ильюши и Мустафы знают другие, неизвестные мне
достоин­ства, да и недостатки, свойственные им, как и всем лю­дям. Но эти же
исключительные условия способство­вали тому, что ярче, более четко проявлялись
основ­ные, определяющие черты их характеров. У Мустафы

-   качества бойца,
последовательного и решительного. Ильюша же был совсем другим. Он был создан
для того, чтобы писать стихи (он был талантливый поэт),

учить
и воспитывать детей, читать книги.

Я
люблю Ильюшу, как родного сына, - писала мне пожилая женщина, - и не представляю
себе, что человек, его знающий, может не полюбить его.

Я тоже не представляю себе этого. Даже следова­тель
по особо важным делам Березовский, прожжен­ный циник и карьерист, как-то, когда
Габая не было в кабинете, сказал:

-   
Хороший он человек, ваш Габай. Мне его жалко. Я понимаю
Джемилева. Он татарин и борется за свой народ. А что надо Габаю? Зачем он,
еврей, полез в это чужое для него дело?!