Ни слезы, ни уверения, что

Отец всегда был с книгой и потому особенно
любил книги маленького карманного формата, которые мог брать с собой и читать
по дороге или во время неиз­менных воскресных прогулок по Подмосковью.

Каждое летнее воскресенье мы вставали
рано, бра­ли свои несложные бутерброды и уезжали. Отец был неутомимый ходок и
не знал ко мне никакого снисхо­ждения. Ни слезы, ни уверения, что я сейчас, в
этот момент умру от усталости, на него не действовали. Са­мым употребляемым в
разговорах со мной словом бы­ло слово «надо». Надо есть рыбу, которую я терпеть
не могла, надо вставать рано (а я до сорока лет люби­ла поздно спать), надо
самой решать проклятые мате­матические задачи, которые я так никогда и не
смогла понять. И, хотя отец очень любил меня, он всегда был строг.

Я не унаследовала от отца ни его
политического темперамента, ни целеустремленности, ни аскетизма. Я люблю жизнь
со всеми ее недуховными удоволь­ствиями и комфортом. Мой дом в Москве считался
од­ним из самых гостеприимных, и для меня всегда бы­ли радостью и удовольствием
красиво накрытый стол, вкусная еда и любимые друзья - главная ценность мо­ей
взрослой жизни.

Но любовь к искусству и культуре отец
сумел не только пробудить, но и сделать неотъемлемой частью моей жизни. Я
понимаю сейчас, что все, что открылось мне в искусстве и в культуре впервые, -
открылось с ним. От него я услышала Пушкина, Жуковского, Гете, Байрона,
Шекспира. С ним впервые слушала Баха и Моцарта.

Для меня нравственный авторитет моих родителей
был непререкаем. Вспоминая теперь мое детство и юность, я понимаю, какое
огромное влияние на фор­мирование моего отношения к жизни имела сама об­становка
и стиль отношений внутри семьи, где никому не завидовали, где карьера и
богатство никогда не бы­ли не только целью жизни, но даже и темой семейных
разговоров, где понятие «нужного» знакомства вообще не существовало.