Однако эта новая часть адвокатуры

-   Бог его знает,
как у него получается. Слушаешь его и всему веришь, - говорил мне один из самых
страш­ных судей сталинских времен Иван Михайлович Кли­мов.

Действительно, что-то завораживающее было
в спо­койной, но такой внутренне напряженной речи Мило- видова. Мне всегда
казалось, что произнесенное им слово и есть то единственное, которое способно
полно выразить мысль, что заменить его каким-либо другим

-   невозможно. Все
то, что он говорил, мысли, которые он высказывал, всегда казались как-то само
собой ра­зумеющимися, и я только поражалась тому, как это мне самой раньше не
приходило в голову.

Я уверена, что, если бы в Советском Союзе
был суд присяжных, Николай Николаевич Миловидов не знал бы в нем поражений.

И, как в детстве мечтала о куске
шагреневой кожи, чтобы петь как гениальная певица Обухова, так мечта­ла я в те
годы о времени, когда смогу вести допрос, как Леонид Захарович Кац, и
произносить речи с тем же благородным талантом, как Николай Николаевич Ми-
ловидов.

Шагреневая кожа мне так и не досталась. Но
и у ме­ня коллеги по защите спрашивали:

-   Дина, в каком
томе накладная от такого-то числа?

И я, глядя в свои записки, отвечала на
этот вопрос.

Все новое пополнение адвокатуры в годы,
предше­ствовавшие моему поступлению, шло в основном за счет приема в нее бывших
сотрудников прокуратуры и органов госбезопасности, судей, которые за какие-то
(часто очень неблаговидные) проступки увольнялись с прежней работы и по указанию
партийных органов на­правлялись в адвокатуру.

Это была очень неоднородная часть
адвокатуры. Среди них были и несомненно талантливые люди, очень быстро и
успешно овладевшие адвокатской про­фессией. Но были и люди, не только не
имевшие специального юридического образования, но и просто элементарно
неграмотные. Однако эта новая часть ад­вокатуры имела огромное преимущество
перед ста­рыми адвокатами. Все они, откуда бы ни пришли - из КГБ, суда или
прокуратуры, были членами комму­нистической партии. Только из их числа
назначались заведующие консультациями, именно через них осу­ществлялся
партийный контроль и партийное руковод­ство. Они были хоть и провинившиеся
ранее, хоть и изгнанные с более престижной работы, но все же свои люди,
представители того же класса, той же правящей партии. Для этих людей приход в
адвокатуру означал резкое падение вниз, к самому подножию официаль­ной
иерархической пирамиды, и закрывал всякую воз­можность дальнейшего служебного и
партийного про­движения вверх. За период с 1940 года и до того мо­мента, когда
я покинула страну, я знала много адво­катов, которые ранее занимали высокое
положение в советской иерархии. Я помню таких адвокатов, кото­рые до адвокатуры
были следователями прокуратуры СССР по особо важным делам. Помню адвокатов, ко­торые
ранее были членами Верховного суда республи­ки или военных трибуналов военных
округов. Но за все это время я не могу вспомнить ни одного случая, ни одного
адвокатского имени (за единственным только исключением), когда бы из адвокатуры
человек напра­влялся в центральный судебный или прокурорский ап­парат или на
партийную работу.