Писали ученые, художники, искусствоведы, писатели.

Я начала с этих двух писем, хотя вовсе не
уверена, что они были первыми. Писали ученые, художники, ис­кусствоведы,
писатели. Эти письма, подписанные пол­ными именами авторов, с невероятной
быстротой рас­ходились по Москве, порождая новые письма, обраще­ния и
требования.

Редкий день не приносил нам тогда известий и о
тех, кто выступил в защиту Андрея Синявского и Юлия Даниэля за рубежом. Газеты
Вашингтона, Нью-Йорка, Парижа, Рима, Лондона, писатели, ученые и артисты почти
всех стран мира высказывали свое возмущение арестом и озабоченность судьбою
двух писателей. С призывом помочь им обращались к Союзу советских писателей, к
лауреату Нобелевской премии писателю

Шолохову,
к министру культуры Фурцевой, к председа­телю Совета Министров Косыгину.

Советские люди, которые писали письма в защиту
Синявского и Даниэля, вряд ли надеялись повлиять на исход их дела. Если такие
оптимисты и были, то очень немного. Мне кажется, что основное чувство, которое
определяло поведение, было: «Не могу молчать». По­нимание того, что промолчать
и не возразить будет не­достойно.

Значение перелома, который произошел тогда в со­знании
и поведении людей, трудно переоценить.

Дело Синявского и Даниэля стало поводом для об­щественного
движения за соблюдение законов, глас­ности, свобод. Круг людей, включившихся в
него, все более и более расширялся. Если в период травли Па­стернака мерилом
порядочности было «неучастие», если тогда мужеством не только считался, но и
являл­ся отказ выступить и клеймить на митинге или в газете, то теперь
неучастия было недостаточно. Обществен­ное мнение уже осуждало тех, кто
отказывался из стра­ха подписать письмо или обращение в защиту.