Почему они пришли к нам?

Весь год мы жили с мужем так, как решили в пер­вый
же день после обыска, то есть ни в чем не меняя сложившийся распорядок и стиль
нашей жизни. Так же уезжали по пятницам на дачу, по-прежнему ходили в концерты,
на выставки и, конечно, много работали. Но когда оставались одни и не в
московской квартире, а в лесу или на улицах, разговор неминуемо возвращался к
тому дню, 16 ноября. Как это могло случиться? Поче­му они пришли к нам?

О книге мужа мы никогда не говорили дома, в мо­сковской
квартире. Все обсуждения происходили на улицах или на даче, где мы чувствовали
себя в без­опасности от подслушивания. Даже когда узнали, что на даче тоже
установлено подслушивающее устрой­ство, а потом и наружное наблюдение за нами,
все рав­но оставался этот же вопрос:

-    Почему?

Мы искали причину такого пристального и дорого­стоящего
внимания к себе, к людям, которые до тех пор, пока муж не начал работать над
своей книгой, жи­ли вполне открытой легальной жизнью.

Перебирали в памяти все, случавшееся за послед­ние
годы, чтобы определить - когда же это началось?

От совсем недавних событий память уводила нас все
дальше и дальше.

Пожалуй, первое открытое, даже официальное пре­дупреждение,
свидетельствовавшее, что власти рас­ценивают мою профессиональную деятельность
как политически вредную, было связано с защитой Ильи Габая и Мустафы Джемилева.
Судебный процесс над ними происходил в Ташкенте в 1970 году. Еще задол­го до
начала процесса, когда в сентябре-октябре 1969 года знакомилась с двадцатью
томами следственных материалов, я поняла, что мне предстоит самая слож­ная для
политических процессов линия защиты, когда нет спора по доказанности фактов, а
правовой спор пе­рерастает в политический.