Поэтому наш дом и наша

Так на тридцать первом году адвокатской деятель­ности
я получила первое взыскание. С этого же дня я была лишена допуска к ведению
политических дел. Так реализовалось первое сделанное мне предупре­ждение,
которым я пренебрегла.

Мое положение в адвокатуре почти не изменилось.
Правда, меня перестали выбирать делегатом на ад­вокатские конференции, я
перестала получать ежегод­ные благодарности и премии «за безупречную и вы­сококвалифицированную
работу». Когда я принимала дела, которые слушались в других городах Советско­го
Союза, в президиуме коллегии, прежде чем выпи­сать командировочное удостоверение,
меня неизмен­но спрашивали, не связано ли дело с политическими мотивами; и,
только удостоверившись в том, что еду по обычному уголовному делу, оформляли
необходимые документы.

Единственное, из-за чего огорчалась по-настояще­му,
- это то, что меня лишили права руководить рабо­той стажеров. Я очень любила
своих учеников и гор­дилась их успехами. Это был единственный род обще­ственной
работы, от которой я никогда не уклонялась и которая давала удовлетворение. Во
всем же осталь­ном я не была ущемлена. Работала много и зарабаты­вала больше,
чем прежде.

Хотя я не участвовала больше в политических про­цессах,
но почти по каждому делу ко мне обраща­лись за консультацией; моими
рекомендациями руко­водствовались при выборе адвокатов. Круг консульти­руемых с
каждым годом все более и более расширял­ся. К нам - ко мне и к мужу - приходили
евреи-акти­висты, художники-нонконформисты, писатели, решив­шиеся на то, чтобы
печататься за границей без разре­шения официальных организаций. Поэтому наш дом
и наша жизнь по-прежнему находились под постоянным наблюдением КГБ. Но никакого
открытого, а тем более официального давления в те годы на нас не оказыва­ли.