Поиному выглядят показания Вадима Делонэ.

По-иному выглядят показания Вадима Делонэ.

Говорит Вадим Делонэ.

Показания
подозреваемого 27 января 1967 г. (том II, лист дела 39).

Считаю, что нарушения общественного порядка не
было. Я, совместно с Хаустовым, держал лозунг «Свободу Добровольскому,
Лашковой, Галанскову и Радзиевскому». Никакого сопротивления не оказывал.
Лозунг отдал по первому требованию.

Допрос обвиняемого 6 марта 1967 г. (том II, лист
дела 41).

Виновным
себя не признаю. Считаю, что статьи 70 и 190-1-3 неконституционные. На площадь
Пушкина я пришел, чтобы выразить свой протест против этих статей и ареста моих
знакомых Добровольского, Галанскова и других.

Что случилось с Вадимом потом, когда расследова­ние
дела перешло в руки КГБ? Почему остальные его показания звучат совсем
по-другому?

Я вправе высказать лишь те мысли и предположе­ния,
к которым пришла еще тогда, знакомясь с делом.

Возможно, два месяца тюрьма исчерпали его силы.
Он не мог больше сопротивляться страху перед неиз­бежным наказанием,
противостоять соблазну обрести свободу, заплатив за это нравственным осуждением
демонстрации, открытым раскаянием в том, что при­шел, чтобы в ней участвовать.

Когда я впервые увидела Делонэ, совсем мальчика,
красивого, интеллигентного и раздавленного той ро­лью, которую ему предстояло
сыграть в суде, у меня не достало духа осудить его, хотя все его последующие
показания создавали тяжелый фон в обвинении Буков­ского. Не осудило его тогда и
общественное мнение. Но суд его собственной совести оказался более суро­вым и
непримиримым. И я уверена, что в значитель­ной мере именно потребность
самореабилитации, по­требность вернуть себе право на самоуважение при­вели его
25 августа 1968 года на Красную площадь и толкнули на участие в демонстрации
протеста против вторжения советских войск в Чехословакию. Вадим за­служил право
на самоуважение тем спокойным муже­ством, с которым держал себя во время суда в
1968 году. Именно это заставило меня назвать его имя, имя человека, тюрьмой,
лагерем и вынужденной эмиграци­ей полностью искупившего ту давнюю вину, которую
многим другим безоговорочно и легко прощали. Вину, которую многие легко прощали
сами себе.