Он шел на то, чтобы

Юрий был трудным подзащитным. Он соглашался со
всеми моими доводами, внимательно выслушивал мои советы. Был как-то по-особому
нежно благодарен за каждый знак внимания и сочувствия, которые я мо­гла
проявить. Но он был предельно изнурен физиче­ски и измучен нравственно.
Слабость и неудовлетво­ренность собой он пытался скрыть бравадой, грубой
насмешкой над следователем, иногда даже переходя­щей границы приличия. Он
смеялся над ними, когда ему хотелось кричать от боли. Не хотел, чтобы чужие и
враждебные ему люди видели, как ему трудно. Он шел на то, чтобы вызвать у них
раздражение, так как не хо­тел вызвать у них чувство жалости.

К 12 октября 1967 года, за несколько дней до исте­чения
максимального срока содержания обвиняемых под стражей до суда, мы закончили
ознакомление со всеми девятнадцатью томами следственных материа­лов.

Мы расставались с Юрием до суда. Мне предсто­яла
интенсивная подготовка к защите, осмысление огромного материала, который нужно
было системати­зировать и анализировать. Мои коллеги по процессу и я с
нетерпением ждали времени, когда дело будет на­значено к слушанию и у нас
появится возможность без следователя и без наших подзащитных вновь, только для
себя, перечитать особенно важные показания и со­вместно обсудить линию защиты.
Но время шло, а о том, когда будет рассматриваться дело, нас никто не извещал.
Наконец, в самых первых числах декабря ад­вокатам сообщили, что дело будет
слушаться 11 дека­бря в 10 часов утра под председательством Льва Ми­ронова -
члена Московского городского суда.

Это было вдвойне нерадостное сообщение. Време­ни,
которое оставалось до начала суда, было недоста­точно для необходимой нам
подготовки к делу. Пер­спектива участвовать в процессе под председатель­ством
Миронова была тоже не из приятных.