Такая ситуация, конечно, не уникальна.

Ведь, защищая Юрия, я становилась в этой конкрет­ной
ситуации обвинителем другого человека, не ме­нее Юрия перестрадавшего. Такая
ситуация, конечно, не уникальна. В практике каждого адвоката в обыч­ных
уголовных делах она встречается довольно часто и требует от защитника большого
профессионально­го умения и такта, чтобы не перейти грань. Не увлечь­ся самим
азартом борьбы, который может заслонить судьбы живых людей. И не только судьбу
другого под­судимого, но и собственного подзащитного.

Ведь агрессивная защита всегда вызывает ответную
агрессивную реакцию. И тогда обвинение и суд получа­ют возможность черпать из
защитительных речей но­вые доказательства и аргументы виновности уже не одного,
а обоих подсудимых.

Готовясь к защите, я понимала, что спора с Добро­вольским
избежать не смогу. Больше того, я не смо­гу просто сказать, что Добровольский
оговорил Юрия; я должна буду сказать и то, во имя чего он на эту ложь пошел. А
значит, сказать: он виноват, он спасает себя, перекладывая вину за реально
совершенные им дей­ствия на Галанскова.

Такая позиция была оправдана профессиональным
долгом - защищать всеми законными средствами, а значит, и профессионально
этична.

И все же какое-то внутреннее сомнение оставалось.

Когда перечитывала нелогичные показания Юрия, все
чаще стал возникать вопрос: а вдруг? А вдруг в по­казаниях Добровольского о
Галанскове не все ложь?.. Были такие детали в его показаниях, которые находи­ли
пусть косвенное, но все же подтверждение в пока­заниях Лашковой, чье поведение
на следствии было разумным (а потом в суде - безупречным). Я легко мо­гла найти
для всех этих деталей вполне правдоподоб­ное объяснение. Они не изобличали
Юрия, а лишь по­рождали сомнения. Но даже если признать, что Галан- сков
совершил все, в чем его обвиняли, он все равно, на мой взгляд, не заслужил бы
нравственного осужде­ния. Я не видела тогда и не вижу сейчас ничего без­нравственного
в том, чтобы получать, читать самому и давать читать другим литературу,
изданную любым из­дательством и развивающую любые идеи. Не вижу ни­чего
безнравственного и в том, чтобы писать зашифро­ванные письма, так как
безнравственным может быть содержание письма (а в этом Галанскова не обвиня­ли),
а не способ, которым оно написано. Государство само своим тотальным полицейским
надзором, перлю­страцией частных писем толкает граждан на то, чтобы
пользоваться такими методами.