Уж слишком противоестественной казалась вся

Не только чиновники-руководители, но и
сами адво­каты привыкли к этому нарушению закона, смирились с ним, как с чем-то
естественным и неизбежным. Прав­да, в разговорах между собой мы иногда
возмущались этой дискриминацией. Но лишь тогда, когда речь шла о валютных или
хозяйственных делах, которые адво­кат не смог принять из-за отсутствия допуска.
Возму­щались потому, что это било нас по карману (это самая высокооплачиваемая
категория дел), лишало нас хо­рошего заработка. И совершенно не думали при
этом, что в еще большей степени, чем наш имущественный интерес, ущемляется и
нарушается установленное за­коном право обвиняемого на то, чтобы его защищал
именно тот адвокат, которому он доверяет. Что для не­го выбор защитника
ограничен теми примерно 10 про­центами адвокатов, которым доверяет КГБ.

О незаконности допусков впервые публично
загово­рили в связи с политическими процессами в Советском Союзе. Допуск стал
на Западе термином известным. В корреспонденциях и в статьях, посвященных делам
Щаранского, Орлова и некоторым другим, неизменно отмечалось, что эти люди были
лишены возможности пользоваться помощью тех защитников, которым они доверяли.

Но тем не менее в декабре 1977 года в
Лондоне я потратила более часа, чтобы растолковать старо­му опытному адвокату,
готовившему материал для вы­ступления в защиту Щаранского перед общественным
трибуналом, состоящим из членов английского парла­мента, что такое допуск.
Боюсь, что он так и не смог усвоить до конца суть этого понятия. Уж слишком про­тивоестественной
казалась вся эта процедура его по­нятиям юриста английской традиции.

Советское руководство поняло, что нанесен
удар по престижу советского правосудия. Систему допуска, правда, не отменили,
но стали делать все возможное, чтобы ее существование стало менее явным.