В нем видел он воплощение

Тогда у большинства тех, с кем я говорила о Добро­вольском,
его монархизм вызывал однозначную реак­цию.

-    Он
что - абсолютный псих? - спрашивали те, кто об этом слышал впервые.

Но мне кажется, что именно тем, чему учили Добро­вольского
с самого детства, что действительно вошло в его плоть и кровь, можно объяснить
и пришедшие на смену сталинизму монархические убеждения и погру­жение в
религию.

Сталин был кумиром, почти божеством для Добро­вольского.
В нем видел он воплощение мудрости и си­лы. Но, разочаровавшись в Сталине,
Добровольский вовсе не превратился в противника абсолютной вла­сти, и идея
превращения России в абсолютную мо­нархию не противоречила представлениям о
государ­ственном устройстве, заложенным в него воспитанием и ставшим частью его
мировоззрения. А принцип, к ко­торому он привык с детства, принцип
сосредоточения власти в руках одного человека, не стал ему чуждым.

Мне кажется, что Добровольский по своему духов­ному
складу давно был религиозным человеком, но то, во что он верил, оказалось
псевдорелигией. Разочаро­вавшись в ней, он не утратил потребности в вере, и его
интерес к религиозно-философским вопросам опреде­лялся потребностью обрести
веру во что-то подлинное и высокое. Следует ли при этом удивляться тому, что он
стал религиозным человеком. Мне кажется, что в своих взглядах Добровольский был
вполне логичен и последователен.

Новый арест - по нашему делу - оказался непосиль­ным
испытанием для Добровольского. Слишком много ему пришлось пережить раньше.
Когда я впервые уви­дела его в сентябре 1967 года в Лефортовской тюрь­ме, это
был совершенно раздавленный, деморализо­ванный и одновременно фанатично
устремленный че­ловек. Все его существо было поглощено одной мыс­лью -
спастись. Цена, которую нужно было платить за это спасение, уже не имела
значения. Такой ценой было «раскаяние», то есть осуждение своих собствен­ных
взглядов. Но главная цена, главное, чем он опла­чивал свое спасение, - это
показания против Гинзбур­га и Галанскова. Любые нужные следствию показания. В
какой-то мере то, что он говорил, могло быть и прав­дой, но в значительной мере
он выдумывал и лгал с ка­ким-то даже страстным упоением. Страстность харак­терна
для всех его показаний. Для тех, в которых при­знавал свою вину и каялся, и для
тех, в которых вину свою отрицал.