А в понедельник утром, когда

А когда приходила домой, мы спрашивали друг дру­га:

-    Все
хорошо?

И отвечали:

-    Все
хорошо.

15   июня ко мне
пришла мать Анатолия Щаранско­го, члена Московской Хельсинкской группы,
активиста правозащитного движения и борца за право евреев на эмиграцию. Уже
более года прошло с момента его аре­ста. Ему было предъявлено чудовищное по
необосно­ванности обвинение в шпионаже в пользу США. Ко мне много раз приходили
за консультацией по этому пово­ду друзья Щаранского. Его мать пришла ко мне,
чтобы просить быть его адвокатом. Она знала, что у меня нет допуска, но
надеялась, что добьется для меня разово­го разрешения. Знала она и о том, что
случилось в на­шей семье, и потому пришла ко мне уже после того, как обошла
всех адвокатов, которых я через ее друзей могла рекомендовать. Желающих спорить
с обвинени­ем в шпионаже она не нашла. Уже не было в колле­гии Софьи Васильевны
Каллистратовой, которая вы­шла на пенсию; исключен был из коллегии Золотухин;
были отстранены от участия в политических делах и несколько других адвокатов,
которые, знаю, не отказа­лись бы от принципиальной защиты.

Я согласилась.

16  июня Ида Мильгром
(мать Щаранского) была на приеме у заместителя председателя президиума Мо­сковской
коллегии адвокатов. В выдаче мне разового допуска было категорически отказано.

В этот же вечер мне позвонил этот заместитель
председателя президиума и долго упрекал за то, что не отказалась от этого дела,
сославшись на болезнь или занятость.

Прошли пятница, суббота и воскресенье. А в поне­дельник
утром, когда уже уходила в суд, где должна была произносить речь по делу,
которое слушалось бо­лее двух недель, меня срочно вызвали в президиум.