В судебном следствии он задавал

Я помню, как интересны были процессы, в
которых одновременно выступали Кац и Николай Николаевич Миловидов - любимец
московской адвокатуры того времени и, что не менее важно, любимец московских
судей. Было бы несправедливо не сказать, что он тоже был хорош собой. Не так
изыскан, но, я бы сказала, не менее аристократичен в своей абсолютной естествен­ности.

Николай Николаевич был барином, ленивым
рус­ским барином, кутилой, любителем ресторанов, кото­рые в Москве в то время
были отличными.

В судебном следствии он задавал мало
вопросов. Я всегда подозревала, что он не очень хорошо знает дело. Как-то он
сказал мне:

-    Я
уверен, что все, что мне нужно для защиты, я услышу в судебном заседании.

Думаю, что в этой
шутке была большая доля прав­ды; садясь в дело, он еще не владел его
материалом.

Но все, что происходило в суде, он
впитывал в себя как губка. Каждая мелочь, каждый нюанс в показаниях свидетелей
или подсудимых откладывался в его памя­ти и обретал самое убедительное
объяснение.

В его речи не было никаких украшений. Но
для меня он был оратором самого высокого класса.

Я помню, как Миловидов медленно вставал
из-за ад­вокатского стола, также не спеша поворачивался ли­цом к суду и начинал
свою речь очень спокойным, ти­хим голосом. Это было похоже даже не на речь, а
на какую-то очень доверительную беседу, в которой два собеседника - суд и он.
Очень часто Николай Никола­евич выходил на середину зала и останавливался пря­мо
перед судейским столом. Ему, казалось, было не важно, есть ли кто-нибудь в
зале, слушают ли его. Ему нужно было видеть только суд. Ему нужен был контакт
только с судом.

Многие судьи называли его шаманом.