Во время следствия у меня

Разоблачение Сталина для него, как для
многих, бы­ло огромным жизненным потрясением. Но справиться с этим потрясением
ему оказалось труднее. Слишком сильной и искренней была его прежняя вера. За вы­ступление
в защиту Сталина и против кампании «ра­зоблачение культа личности»
Добровольский был ис­ключен из комсомола. Таков был первый результат его
несогласия с «генеральной линией партии».

Сам Добровольский на следствии, а потом в суде го­ворил,
что он долго и мучительно пытался самостоя­тельно разобраться в интересовавших
его политиче­ских вопросах.

Очевидно,
- говорил он, - мне было это непосильно. Из разоблачения Сталина я сделал
неправильные выводы и постепенно стал противником советской власти (том 4, лист
дела 195).

Когда Добровольскому было 19 лет, он был аресто­ван
и осужден за антисоветскую деятельность.

Я
не признал тогда себя виновным. Я считал, что меня осудили тогда неправильно.
Годы, проведенные в лагере, не изменили моих оценок советской действительности,
но к этому присоединилось и личное озлобление (том 4, лист дела 86).

Уже после освобождения из заключения Доброволь­ского
КГБ дважды арестовывал его за антисоветскую деятельность. В первый раз дело
против него было прекращено (основания мне неизвестны). Второй же раз он был
признан невменяемым и определением су­да был направлен на принудительное
лечение в пси­хиатрическую больницу.

Рассказывая сейчас об этом человеке, о том впеча­тлении,
которое он произвел на меня, я должна ска­зать, что многое в его поведении
осталось для меня неясным. Он не был моим подзащитным, следователь­но, я не
имела с ним никаких личных контактов. Во время следствия у меня не было
возможности зада­вать ему вопросы, не было права на беседу с ним. Я не могу
принять показания Добровольского следовате­лю, его рассказы о самом себе,
запротоколированные следователем КГБ, за абсолютно достоверные. Я убе­ждена,
что и эти показания, производившие на неко­торых впечатление искренних, были
подчинены жела­нию спастись. А оценки, которые Добровольский давал своим
действиям, на мой взгляд, были продиктованы не раскаянием, а страхом.