Все то, что свидетельствовало в

Приговор, вынесенный Лубенцовой, отвечал
полно­стью тем требованиям, которые партийные органы ста­вили перед судом.
Слово «демонстрация» ни разу в нем не упоминалось. Все то, что
свидетельствовало в пользу подсудимых, все доводы защиты безмотивно были
отброшены судом. И хотя Лубенцова употребила все свое умение, чтобы устранить
путаницу в юриди­ческой квалификации, которая была в обвинительном заключении и
особенно в речи прокурора, приговор от этого не стал ни более убедительным, ни
более об­основанным, чем первоначальные формулировки об­винения.

В этом неудавшемся стремлении придать
приго­вору хотя бы внешнюю правовую пристойность про­сто сказался свойственный
Лубенцовой профессиона­лизм, как сказался он и в ее отношении к нам, адвока­там,
к той линии защиты, которую мы проводили в про­цессе.

В силу своего «социалистического
правосознания» она считала инакомыслие преступлением, но понима­ла, что
защитник должен защищать, и потому смотрела на нашу работу как на закономерное
выполнение про­фессионального долга. В ее отношении к адвокатам не было ни
раздражения, ни враждебности. Более то­го, уже после вынесения приговора она
пригласила ад­вокатов в совещательную комнату специально, чтобы поблагодарить
нас «за квалифицированное участие в этом трудном деле».

И вот мы выходим через главный вход в
переулок, и нас окружают те самые люди, которые все три дня сто­яли с утра до
вечера на улице, так и не получив разре­шения даже войти в здание суда. И
иностранные кор­респонденты, которые тоже эти три дня стояли на ули- це и
тоже не получили разрешения войти в суд.

Нам преподносят большие букеты цветов, и
кто-то торопливо извиняется, что они не такие большие и не такие прекрасные, и
объясняет, что какие-то - гораздо лучшие - букеты у них украли.