Все это мне, несомненно, помогло.

-   С меня хватит
позора за то, что участвовал в рас­праве над Золотухиным, - так сказал мне один
из за­местителей председателя президиума.

Я знаю, что обследователь (а он был очень недобро­желателен)
не нашел ни одной ошибочной формули­ровки в моей защитительной речи. Знаю, что
на част­ное определение принес специальную жалобу член Верховного суда
Узбекистана, который слушал дело Габая в кассационной инстанции: случай в
советской практике почти уникальный. Я знаю, что председатель Верховного суда
Узбекистана внес в президиум Вер­ховного суда надзорный протест с просьбой
отменить это определение. (8 января 1971 года, в тот день, когда было назначено
рассмотрение протеста, по настоянию КГБ он свой протест отозвал.) Все это мне,
несомнен­но, помогло.

Но мои товарищи могли за меня заступаться, член
Верховного суда мог писать жалобу, председатель Верховного суда - внести
протест только благодаря Писаренко. Он был настолько искренне убежден, что
свобода слова, декларированная в Конституции СССР, не имеет ничего общего с
правом человека на вы­сказывание собственных мыслей, что так и записал в
определении:

Адвокат
Каминская в открытом судебном заседании утверждала, что каждый человек может
самостоятельно мыслить, что убеждения и мнения не могут повлечь за собой
уголовной ответственности, и на этом основании просила об оправдании
подсудимых.

Именно
в этом Писаренко усматривал мое несоот­ветствие званию советского адвоката.
Президиум Мо­сковской коллегии адвокатов признал частное опреде­ление
необоснованным, но вынес мне выговор за то, что я

...не
выявила свою гражданскую позицию и не осудила взглядов своих подзащитных.