Я должен был быть с

Многие
люди, гуманно и прогрессивно мыслящие, признавая демонстрацию отважным и
благородным делом, полагают одновременно, что выступление, которое ведет к
неминуемому аресту участников и к расправе над ними, неразумно,
нецелесообразно.

От Анатолия я узнала то, о чем мне потом рассказы­вали
другие друзья демонстрантов: намерение прове­сти демонстрацию протеста не
встретило поддержки у многих из их единомышленников. Делались отчаянные попытки
отговорить их, предотвратить демонстрацию именно потому, что считали ее
«неразумной», «неце­лесообразной».

Вот чем объяснялись эти, поначалу непонятные для
меня, повторяющиеся слова в записке Ларисы - «не ругайте», «простите».

Как-то совсем недавно я разговаривала уже здесь,
в Америке, с моим добрым другом, тоже эмигрантом, изгнанным из Москвы. Он был в
числе тех, кто 24 ав­густа объезжал квартиру за квартирой. К Бабицкому, к
Ларисе, к Павлу Литвинову-с единственным намерени­ем удержать их, предотвратить
демонстрацию. Им ру­ководила абсолютно гуманная цель - уберечь их. Ведь он, как
и другие, предвидел единственно возможный в советских условиях исход такого
открытого протеста.

-   Сейчас я понимаю,
что был не прав. Я не должен был их отговаривать. Я должен был быть с ними.

Письмо Анатолия Якобсона было ответом всем тем
сочувствующим, кто осуждал демонстрацию:

К выступлениям такого рода нельзя подходить с
мерками обычной политики, где каждое действие должно приносить
непосредственный, материально измеримый результат, вещественную пользу.

Демонстрация 25 августа - явление не политической
борьбы, а явление борьбы нравственной.

Исходите
из того, что правда нужна ради самой правды, а не для чего-нибудь еще; что
достоинство человека не позволяет ему мириться со злом, даже если он бессилен
это зло предотвратить.