Я не сумела ни забыть,

Валентин Лифшиц пал первой и единственной
жер­твой этой провокации. Выбор пал на него как на са­мого близкого Серафиму
человека, что облегчало воз­можность создания фальсифицированных против не­го
доказательств. Но главной причиной явилось то, что он был любимым учеником двух
крупнейших советских ученых в области права, членов-корреспондентов Ака­демии
наук Арона Трайнина и Михаила Строговича. Именно они должны были стать главными
обвиняемы­ми, именно против них требовали от Вали показаний.

Каким высоким мужеством, какой честью и
благо­родством должен был обладать Валя, чтобы выдер­жать все пытки и не
назвать ни одного имени, не ого­ворить ни одного человека.

Вот именно тогда мы до конца поняли,
почему в суде его лицо было подобно запудренной маске, почему он

стал совершенно седым.

Я пишу обо всем этом, когда Серафима
Покровского уже нет в живых, когда с момента описываемых мною событий прошло 30
лет. Моя профессия научила меня лучше понимать людей и чаще прощать их. И
время, и смерть должны были снять и чувство презрения, и чувство ненависти,
которые я испытывала к этому че­ловеку. Но этого не произошло. Я не сумела ни
забыть, ни простить. И я даже не стыжусь этого.

Я так много места посвятила истории гибели
нашего друга и истории провокатора потому, что без этого не­возможно было бы
объяснить то чувство страха, кото­рое владело мною в те годы и которое не
уходило до самой смерти Сталина.

Более того. Первое безотчетное чувство,
которое я испытала, услышав сообщение по радио о смертель­ной болезни Сталина,
было тоже страхом. И когда муж сказал мне:

-    Чего
же ты боишься? Ведь умирает тиран, убий­ца, - я, соглашаясь с ним и понимая,
что он прав, все равно боялась. Умирала эпоха, и я не знала, что ждет нас
впереди.