Я поняла, что эта несвобода

Я поняла, что эта несвобода - свойство
системы, ее неотъемлемый признак.

Советские диссиденты, которых я защищала,
не бы­ли ни террористами, ни экстремистами. Это были лю­ди, легально боровшиеся
за соблюдение законных и естественных прав человека. Я не просто разделяла их
взгляды. Я считала, что они открыто и по велению чувства долга борются за то,
за что мы - юристы - при­званы бороться в силу самой нашей профессии. Защи­щая
их, я считала, что и сама в какой-то мере участвую в этой борьбе.

Несмотря на то что я прекрасно понимала,
что ис­ход всех этих дел не зависит от того, что и как я ска­жу в суде, что
приговоры по этим делам предрешены, я не считала свое участие в политических
делах бес­смысленным. Я уверена, что помогала своим подза­щитным и нравственно
и профессионально, что моя помощь была для них полезна.

Думаю, что ставшая наглядной для всего
мира не­основательность осуждения диссидентов в Советском Союзе стала возможна
и благодаря адвокатам.

Возможности защиты по политическим делам в
Со­ветском Союзе чрезвычайно ограниченны. И не столь­ко пределами самоцензуры,
которая довлела над ка­ждым из нас, сколько тем, что советский суд не вправе
признать неконституционность того или иного закона. Поэтому бессмысленно, с
правовой точки зрения, ссы­латься в суде на то, что статья уголовного кодекса
об антисоветской пропаганде или статья о клевете на со­ветский государственный
и общественный строй про­тиворечат конституции, а потому сами по себе являют­ся
незаконными. Однако, когда адвокат в публичном судебном заседании давал
правовой анализ этих ста­тей и утверждал, что даже по их смыслу обвиняемые не
совершили уголовного преступления, что критика и несогласие с любыми действиями
советского прави­тельства и его руководителей являются правом совет­ского
человека, а убеждения человека по самому за­кону не могут признаваться
клеветой, то я думаю, что адвокат в этих случаях осуществлял не только право­вую,
но и политическую защиту.