Бледный и взъерошенный, он приказал

В том январе судьба свела
меня с Царевым на целые две недели. На сей раз мы оба с ним оказались на койках
в сан­части полка. Я был ранен в ногу, но легко и отказался от го­спиталя,
боясь отстать от полка. Лечил меня наш полковой врач, и уже вскоре я начал
ходить с костылями. Там же в сан­части лежал желто-лимонный от малярии Царев со
своей неизменной мандолиной. Санчасть стояла в большом селе, название которого
помню до сих пор — Шерегельеш, киломе­трах в сорока от передовой. Здесь были не
только наши пол­ковые медики — все село было заполнено полевыми госпита­лями.
Мы наслаждались домашностью больничного уюта и непривычной тыловой тишиной.

Тишина эта была нарушена
однажды самым неожидан­ным образом. Девятнадцатого января на исходе ночи в сан­часть
прибыл заместитель командира полка. Бледный и взъе­рошенный, он приказал
немедленно поднять всех по тревоге и грузиться на машины: немцы прорвали фронт
у озера Ба­латон, ввели в прорыв мощный танковый кулак, который движется сейчас
сюда... Это была известная впоследствии «балатонская трагедия». Одиннадцать
танковых дивизий Гу- дериана рвались на помощь осажденному Будапешту, сметая и
громя по пути ошеломленные тылы Третьего украинского фронта.

Наскоро одевшись, мы с
Царевым вышли на улицу. В кро­мешной предрассветной темени слышались
приглушенные команды, тяжелое шарканье ног, тревожно сновали людские тени,
урчали, разворачиваясь, грузовики — госпитальная об­слуга пыталась погрузить
раненых. И сквозь все эти ночные звуки, слабее них, но господствуя над ними в
нашем созна­нии, доносились с запада едва слышные пулеметные очере­ди и
многоголосое гудение танковых моторов.