Более года он был рабом.

Он был живуч и не погиб
голодной смертью в фильтраци­онном лагере, где под открытым небом, без хлеба и
почти без воды немцы держали их три недели.

Ему снова повезло, когда
уже из лагеря в Польше его ото­брали в партию «остарбайтеров» и отвезли под
Кенигсберг для работы в поместье. Более года он
был рабом. Но за это время труд в свинарниках от зари до зари не изнурил его, а
сделал жилистым и злым, а главное — он, не теряя времени зря, овладел языком и
заговорил по-немецки не хуже хозяев.

И однажды осенней ночью,
проснувшись как от толчка на своих нарах в тот самый миг, когда в далеких
Воркутинских лагерях оборвалась жизнь отца, он понял: пора уходить!

Он бежал один, без
товарищей — так было надежней.

В дальнейших сведениях о
нем не было полной ясности. Не то он убил в дороге молодого немца-туриста (хотя
какие туристы могли разъезжать по дорогам в то время?), не то иначе завладел
велосипедом и чужими документами, но он чудом пересек всю Германию и возник уже
не как Алексей Савицкий, а как Клаус Шмидт, юный, но старательный порто­вый
рабочий в Гамбурге. Некоторая молчаливость, вызванная ограниченным словарным
запасом и постоянной насторожен­ностью, постепенно сменилась спокойной
деловитостью, им­понировавшей начальству.

За последующий период
Клаус Шмидт, несмотря на уди­вительную моложавость, постепенно вырос от
рядового до­кера до стивидора, диспетчера погрузочных работ. Способст­вовало
этому и то, что со временем он стал членом партии (национал-социалистской,
естественно). Он избежал призы­ва в армию как специалист и уцелел при
бомбежках.

Можно догадываться, что
приближающийся военный раз­гром Германии вызывал у него противоречивые чувства,
по­скольку он не просто играл роль Клауса Шмидта, а целиком вжился в нее и
чувствовал себя в ней достаточно комфортно. Двойной жизни Штирлица он не вел и,
судя по всему, не стре­мился к ней.