ДУРНО ПАХНУЩЕЕ ДЕЛО

—  Ты смотри, какая
собаченция, прям как обезьянка!

Восторг, однако, вызывало
иное. Кавторанг с невозмути­мым лицом громоздившийся в центре кольца, время от
вре­мени давал собаке команду:

—  Вззя-ать!..

И тогда она высовывала
из-под черной его шинели кон­чик носа и издавала тонюсенькое рычание, показывая
при этом зубки. И раза два слабо тявкала.

Народ добродушно
потешался.

Тут было объявлено, что
Ленинград начал принимать. Я решил не искушать судьбу и лететь туда.
Зарегистрировав билет, я рванул на посадку. Волей случая капитан оказался моим
соседом. Я сидел в центре ряда, он — с краю, у прохо­да. Собачонка льнула к его
ногам, проходившие то и дело толкали ее.

—  Вы бы ее на руки
взяли. Потоптать ведь могут, — ска­зал я.

—  Да ведь она
линяет. Я весь в собачьей шерсти буду. Вот навязала теща мороку на мою голову,
черт бы ее по­брал!

Я протянул ему купленную
в Мурманске газету:

—  Подстелите!

Вместо этого он сделал из
газеты конус-«фунтик», куда и посадил собачку. Она вполне уместилась там и
затихла у него на коленях, мирно продремав до самого Ленинграда.

Там мы расстались, и я
устремился домой, в Москву.

ДУРНО
ПАХНУЩЕЕ ДЕЛО

История эта случилась
достаточно давно, но запомнилась мне в силу своей неординарности. Рассказали
мне о ней се­кретари Можайского суда, где слушалось это дело и куда я приехал
по своему вопросу. Дело же для наглядности мне дали подержать в руках.

Недалеко от Можайска есть
дачный поселок Министер­ства обороны, заселенный преимущественно генералами.
Одна из дач принадлежала контр-адмирал-инженеру, важному чину минерно-подрывной
службы флота (наименование службы, возможно, звучит иначе, но суть понятна). На
участке у адми­рала, естественно, был нужник, именуемый у моряков «га­льюн», а
при последнем, как обычно, отхожая яма.