А ему хоть бы хны!

Пойду-ка по лесной
дороге. Давно неезженая, она вся за­росла нетронутой травой-муравой всяческой:
и клевер тут, и подорожник, и какая-то местами шелковисто-мягкая до того, что
так и манит нагнуться и рукой погладить. Встретишь тут и лужицу в старой
затененной колее. И вдруг прямо по ней, по дороге — ландыши россыпью. Они уже
уходят, их время — май. Но и уходя, продолжают дарить свой неповторимый све­жий
запах. Сорвем увядающий стебелек, приблизим к лицу, и тонкий этот аромат на
секунду коснется нашего дыхания.

Дорога манит далее, здесь
дышится легче, чем в густой чаще, нет-нет да и потянет ветерком, а в нем — весь
букет лесной.

Петляет дорога — и что
там, за ее изгибом, кто затаился, пригнувшись пониже в засаде? Но нет, нет,
ведь засады — это из того мира, от которого мы на время сбежали... А это просто
кривой старый пень, весь в зелени мха и серебре ли­шайников. Нагнемся к нему
поближе, вдохнем идущий от него грибной запах прели, истлевшей листвы и сырой
земли. И за­одно увидим, что каждый клочок этой благословенной земли обжит,
освоен, плодоносит, творит свое зеленое чудо, на каж­дом клочке пробивается к
солнцу своя былинка. А между — снует, спешит по делам или неторопливо
переставляет тон­кие лапки насекомая живность.

Говорят, муравейники —
признак здорового леса. Если так, то этот лес здоров: то и дело встречаются
высокие конусы муравейников, а на них, особенно с солнечной стороны, но не на
самом пекле, кипит работа, толчея ужасная. Им бы пере­дохнуть хоть на миг, но
нет, нельзя никак... Вдруг с лета упал на муравейник спиною бронзовый жук и
замер ошеломленно. Тут же на него кинулись, окружили, пытаются уязвить всяче­ски
его самолюбие... А ему хоть бы хны! Он же в бронежилете!