Это данные о характере Васильева.

Защита полагает, что это
опровержение не заслуживает доверия. Фильчиков вообще склонен к ложному
описанию событий происшествия. В этом нетрудно убедиться путем сравнения его
показаний на предварительном следствии и в суде — полный разнобой в описании
поступков всех участни­ков этой истории. но он к тому же прямо и остро
заинтересо­ван в том, чтобы приписать Васильеву агрессивные действия. не по злу
заинтересован, а ради собственного спасения. Вспомните, что он нам сказал
здесь, в суде: «Раз палку при­менил, значит, нужно задерживать и вести в отделение,
так как палку только за серьезное дело применять можно». Ход мыслей у него
чисто «профессиональный»: задержание, по Фильчикову, производится не по причине
действий наруши­теля порядка, а наоборот — по причине применения палки...
Значит, Фильчиков в случае беспричинного избиения им кого- либо палкой
оказывается в плену собственного безобразия: или ему придется ответить за это,
или нужно приписать своей жертве такие действия, которые оправдывали бы
нанесение ей побоев. надо думать, что Фильчиков не стал долго коле­баться в
выборе... поэтому показания его не назовешь чи­стым как родник источником
истины. Они явно не годятся для опровержения показаний Васильева.

но, помимо отсутствия
убедительного опровержения, по­казания Васильева еще и подтверждаются рядом
данных. Это показания свидетеля полукарова. Это данные о характе­ре Васильева.

О свойствах его характера
мы имеем сведения за послед­ние десять лет. Мы знаем, что в быту он скромный и
добрый человек. Мы знаем, что на производстве и на службе он пре­дельно
дисциплинирован. Знаем и то, что за годы службы на флоте он безупречно выдержал
проверку на твердость, сдер­жанность, силу воли в суровых условиях дальних
заграничных походов. не истерик, не хулиган, не драчун, человек уравно­вешенный,
строго контролирующий свои поступки. поэтому с высокой степенью вероятности мы,
зная его, можем сказать: Васильев не стал бы затевать драку, как это утверждает
Фильчиков, а заодно и обвинитель, но он мог твердо потребо­вать прекращения
произвола.