Это, как и всегда, ложь.

Таковы были жизнь и
смерть Петра Савицкого в России двадцатого века.

Дело его заканчивалось
тонкой папкой, в которой были подшиты совсем свежие, не успевшие пожелтеть
документы, отражавшие процедуру реабилитации погибшего ни за грош комбрига.
Здесь же оказались и данные о судьбе его семьи: справки с оперативной
информацией, протоколы опросов, га­зетная статья. Возможно, что интерес к этому
был проявлен потому, что с ходатайством о реабилитации обратился сын, проживший
не менее бурную и извилистую жизнь, чем его убитый отец.

Когда арестовали
Савицкого, его сыну Алеше было 12 лет, и он жил с матерью. Она избежала обычной
тогда участи жен арестованных «врагов», поскольку за год до этого развелась с
мужем и жила отдельно от него. По той же причине и Але­ша, сохранив мать, не
сгинул в лабиринте детдомов НКВД.

Казалось бы, ему повезло,
если это слово применимо здесь.

Но в 1941 году началась
война, и по наследству получен­ный бунтарский дух «таежного царя» вдруг поднял
подростка и повел его, как когда-то отца, по смертельно опасной дороге.

Он сбежал из дому и
прибился к направлявшемуся на фронт военному эшелону. Он рвался защищать
Родину, и в сумятице первых месяцев войны ему не составило особого труда
преобразиться из 15-летнего школьника в худосочного не по возрасту солдата,
якобы отставшего от своей части. На фронт под Вязьму он прибыл как раз вовремя,
чтобы успеть вместе с брошенной бездарным командованием несчастной армией
оказаться в окружении, а затем и в плену.

На Минском шоссе у Вязьмы
стоит памятник с монумен­тальной надписью: «Их было тридцать тысяч...» Это, как
и всегда, ложь. Их было не менее трехсот тысяч, загубленных здесь российских
солдат.