Галкину, но с условием, что

Более того, в деле есть
документ, положительно свиде­тельствующий об отсутствии такой договоренности. Я
имею в виду письмо, написанное Бобровым матери после его ареста, в тот же день.
Он пишет: «Мама, недостающие картины отдай начальнику облуправления милиции
тов. Галкину, но с усло­вием, что я буду освобожден».

Значит, не только
Дородных, но и Бобров, имевший зна­чительно больший контакт с матерью, был
убежден, что кар­тины целы и будут по его записке выданы матерью милиции. Не
только для Дородных, но даже для Боброва сожжение кар­тин явилось полной
неожиданностью, или, выражаясь юриди­ческим языком, эксцессом исполнителя.

Я поэтому прежде всего
обращаю ваше внимание на то, что этот дикий поступок некультурной женщины,
сразу при­давший дерзкой, но курьезной краже ее нынешнюю мрачную окраску, не
может усугубить вину Дородных, не может отра­зиться на его наказании.

Тяжесть преступления
Дородных, Боброва и Ермишина не в сожжении картин. За это они не могут
отвечать. Тяжесть их преступления в особом, исключительном характере похи­щенного.
В чем эта исключительность?

Любые денежные или
товарные ценности нашего госу­дарства, являясь всенародным достоянием, все же
находятся в обороте того или иного предприятия или учреждения, иму­ществом
которого они прежде всего и служат. Хищение таких ценностей независимо от
размеров — это прежде всего пося­гательство на имущество данного хозяйственного
органа.

Ущерб от хищения — это
ущерб данного органа. Такой ущерб можно возместить однородным имуществом.

не так обстоит дело с
великими произведениями искус­ства. их ничем не заменить, не возместить — они
уникальны. Ценность их не столько в денежной стоимости, сколько в не измеряемой
цифрами культурной значимости. В этих шедев­рах наиболее полно выражено понятие
«всенародное досто­яние», ибо они обслуживают не нужды того или иного хозяйст­венного
органа, а культурные потребности советского народа в целом.