Иного я и не ждал.

—  Ты, наверное,
прав, майор, что расстреляют нас за дело. Иного я и не ждал. А насчет измены
вопрос, думаю, сложнее. Не было ведь матери-Родины. Не было. Была жестокая маче­ха.
И были мы ей не дети, а пасынки, жертвы ее. Это она нам изменила,
загубила-замучила безвинно полстраны. А мы уж потом изменниками стали, когда
увидели, кто она нам есть. А в остальном ты, будем считать, прав.

Со стесненным сердцем
внимали мы этим страшным сло­вам, ни слышать, ни понимать которые было
невозможно.

—  Дак ты еще и
антисоветчик, мать твою! — рявкнул в его сторону майор.

—  Что есть, то
есть, теперь чего уж тут скрывать, — миро­любиво ответил тот и умолк.

А между тем жизнь в
потемках продолжалась. Утром и вечером спускали чайник с кипятком и по куску
хлеба. Днем полагалась каша, но ее не брали. Местным осужденным их жены и
родные приносили в изобилии превосходную снедь, последнюю их отраду. Но не
елось им и не пилось, и не было в том отрады. Все эти благоуханные наваристые
борщи в за­ботливо укутанных посудинах, вся эта отменно приготовлен­ная
домашняя еда доставалась нам и караульным. И потому угощались мы,
как давно не приходилось и как долго еще не придется...

Днем обитатели подвала
отсыпались после бессонных, напряженных ночей, проведенных в ожидании шагов
навер­ху: придут или не придут этой ночью — и за кем... Прислуши­вались,
курили, молчали.

Приговор трибунала исполнялся
не сразу, а после утвер­ждения его Военным советом армии. Но регулярности в за­седаниях
совета не было, он собирался в зависимости от боевой обстановки, и потому
невозможно было даже пример­но определить время наступления рокового момента.
Ждать можно было каждую ночь. И каждую ночь они ждали.