Картины, 49 шедевров искусства, сожжены.

Все подсудимые были
преданы суду по статье 2 Указа Прези­диума Верховного Совета СССР от 4 июня
1947 года[1].

Дело рассматривалось
судебной коллегией по уголовным де­лам Московского областного суда.

Подсудимые Бобровы В., С.
и Т. виновными себя не признали, Дородных и Ермишин вину признали, однако
Ермишин к концу су­дебного следствия отказался от признания.

Речь
в защиту Дородных

Товарищи члены
коллегии!

Кражу нескольких десятков
первоклассных полотен мож­но было бы назвать кражей редкой по дерзости, по
размаху, по цинизму. И все же она производила бы несколько курьез­ное
впечатление, ибо воры вряд ли бы достигли цели: продать шедевры было бы невозможно.
Рано или поздно при попытке продать воры были бы изобличены, а картины
неизбежно возвращены в музей. Именно так случилось со знаменитой «Монной Лизой
— Джокондой», украденной в начале XX века из парижского Лувра.

К несчастью, не курьезом,
а трагедией обернулась эта кража. Картины, 49 шедевров искусства, сожжены.
Мрачным изуверством средневековья повеяло на нас со страниц дела. Именно
бессмысленное уничтожение картин и придает делу варварский характер. Не будь
здесь этой дикой, не уклады­вающейся в сознание концовки, кража сама по себе не
про­изводила бы столь тягостного впечатления, она так и оста­лась бы редким
преступным курьезом.

Я начинаю защиту Николая
Дородных с утверждения, что этот самый тяжелый момент дела, сожжение картин, не
мо­жет быть поставлен в вину Дородных. Не только потому, что преступный акт
совершен не его руками, но и потому, что он совершен без его ведома и согласия.

Действительно, вы не
имеете в деле никаких, даже кос­венных данных, которые позволяли бы сказать,
что с Дород­ных была договоренность об уничтожении оставленных у Бо­брова
картин на случай провала.