Командование знало, что перед нами.

Когда много лет спустя я
живописал другу Юрке свои ге­роические действия в этой схватке с немецким
фашизмом, то сообщал о некоей удачно найденной ложбинке, неподвижно лежа в
которой, в полной безопасности, я орал в ночное небо: «Вперед за Родину! Вперед
за Сталина!», что и было по до­стоинству оценено потом довольным командованием.
Друг восхищенно хохотал.

На самом деле все
обстояло несравненно хуже. Не было на этом поле спасительных ложбинок. Мы все
были как на ладони. И это не я звал бойцов вперед за Родину, а взводный наш
Леонов, еще не убитый, все поднимал и поднимал нас в бессмысленные и
безнадежные атакующие броски.

Но я был рядом. Он должен
был видеть, что это я, как об­реченная на бессмертие тень, следую за ним по
пятам, откли­каюсь на все его крики и тупо стреляю туда, вперед, куда он велит,
хоть это и ни к чему. И когда я, уже почти поверив в свою неуязвимость в этом
крошеве, прыгнул вперед без него, он вдруг закричал:

—  Стой! Там мины!

И тотчас где-то на левом
фланге рванула в ответ пехот­ная малая мина, и раздался режущий душу вопль:

—  А-а-а-а!!!

Потом настала тишина.
Атака захлебнулась.

Она не могла не
захлебнуться. Немецкие позиции перед Вареновкой были частью мощного
оборонительного пояса, «Миус-фронта», неприступного для пехоты. Позиции эти так
и не были взяты с фронта никогда. С ними справились много позже глубоким
обходом с севера. Командование знало, что перед нами. Поэтому приказ штрафникам
о рукопашной схватке и о взятии Вареновки был «для балды». Подлинной его целью
была разведка боем: ценой атаки вызвать на себя и засечь огонь пулеметных гнезд
и других оборонительных узлов противника. Нас обманули, нам не сказали даже о
мин­ном поле у реки. В этом обмане по долгу службы участвовал и грешный наш
взводный. Грешный и святой.