Майор промолчал, глядя нам вслед.

За ту неделю, что мы
просидели в подвале, увели двоих — карателей. Обоих в глухое время, перед
рассветом, как и по­лагается почему-то по закону жанра. Они — и с ними — не
прощались. Выстрелов слышно не было — должно быть, уво­зили подальше, в степь.

Но настал день седьмой, и
из нестерпимого сияния от­крывшегося люка воззвал к нам глас архангела:

—  Эй, танкисты,
вылезай давай с вещами! Засиделись небось? Вызывают на правеж, пора!

Пока мы торопливо
собирали свои мелкие пожитки, с нами попрощались из темноты:

—  Ну, ни пуха,
ребята! Держитесь!

Это были первые слова
человеческого общения, донес­шиеся к нам оттуда, из-за черты. Лишенные сами
надежды, они подбадривали нас. Мы махнули им рукой. Майор промол­чал, глядя нам
вслед.

Наверху нас ослепило
обыкновенное солнечное утро. Нам дали чаю и побрили: так полагалось. Потом
повели по мороз­цу, по хрустящему ледку, по дивному, пахнущему навозом и сеном
ветерку, под голубым и чистым высоким небом. Где-то брехали собаки, восторженно
орал петух. Все вокруг было продолжением прекрасной жизни, остановившейся для
нас на шесть долгих дней, проведенных в мире теней. Даже пред­стоящий суд не
портил нам праздника вознесения оттуда.

Праздник, к сожалению,
длился недолго. Трибунал ока­зался невдалеке, в крепком конторском доме на
высоком фундаменте. Нас завели в просторную
горницу, наскоро при­способленную под зал. Несколько рядов деревянных лавок,
возвышение для суда с надлежащими портретами над ним. Видно, возили с собой как
реквизит.

Сели, ждали с полчаса. Но
дело наше суд в зале слушать не стал: важностью, видимо, не вышло. Завели в
малую ком­натушку, где уже тесно сидели за колченогим столом трое военных —
майор и два капитана — судьи. Сбоку еще один, лейтенант, секретарь. Тоненькая папка,
наше дело, была пе­ред ними.