Но тогда это авантюра старшины

Из этого следовало, что
идти мне можно только строго на север, к фронту, поскольку дезертир к фронту не
идет. А так­же, что мне ни в коем случае нельзя скрывать, что я — осуж­денный и
направляюсь в штрафную роту, поскольку только эти сведения могли подтвердиться
при проверке, если ею за­хотят заняться. Ну а если не захотят, тогда что уж...

С этим я встал, огляделся
последний раз по сторонам и одиноко зашагал по припорошенному снегом шляху.
«Один солдат на свете жил, веселый и отважный, но он игрушкой детской был —
ведь был солдат бумажный...» Почему я вдруг остался один, думал я, что могло
побудить их бросить меня в положении, бедственность которого была очевидна?
Невоз­можно было поверить, чтобы мой командир Куц, разумный тихий отрок с
печальным взором, ни разу не повысивший го­лоса на нас даже под огнем, вдруг
пожертвовал бы мною, предательски бросив на произвол судьбы. Нет, думал я, это
не он. Но тогда это авантюра старшины Гуськова, носителя хромовых сапог? Почему
же не воспротивился ему Куц? А может быть, и Куца уже нет? И куда они вообще
могли исчез­нуть столь странно?

Мысли мои путались, не
находя разгадки. Но так или ина­че жизнь за короткое время повторно столкнула
меня с веро­ломством, она давала мне уроки законов человеческого бы­тия, усваивать
которые было мучительно тяжело.

Мой дальнейший путь был
долог и тревожен. Я брел степ­ными дорогами, колеблемый и продуваемый всеми
ветрами, плохо защищенный от них своей солдатской х/б одежонкой, в стоптанных
уже пудовых башмаках с обмотками, с неотступ­ным беспокойством о пище и
ночлеге, от одной станицы к другой. Редкие попутные машины не останавливались
на мои молящие жесты, а попытки подсесть к кому-либо, стоявшему у домов и
колодцев, отвергались с порога.