Они поразному описывают этот момент.

Но сын не подал им знака.
Они ничего не нашли... Об этом со слов проводника и был составлен акт в
поселковом совете.

...Я смотрел на них во
все глаза. Что вело их, что помогло им выдержать?

—  Какой вывод? —
наконец спросил я, придя в себя.

—  Он не утонул. Он
погиб как-то иначе и не здесь.

—  Но люди видели.
Следователь приводит их показания, он допросил не менее десятка очевидцев.

—  Там, в райцентре,
нам дали прочитать их показания. Они по-разному описывают этот момент. Одни
говорят, что был крик, другие — нет. Мы списали. Потом мы говорили с ними
здесь, в Москве, и тоже записали их рассказы. Вот, по­смотрите...

Я прочитал дюжину мелко
исписанных листков. Противо­речия имелись. Но все они, видимо, относились к
тому типу противоречий, которые возникают от различного субъектив­ного
восприятия картины происшествия и от дефектов памя­ти. Восприятие и память
человека — инструменты далеко не точные, полагаться на них полностью нельзя.
Забвение этого влечет иной раз печальные ошибки правосудия. Но в самом
существенном показания всех были одинаковы: они видели, как их товарищ исчез в
потоке.

—  Если все они
говорят неправду, то зачем? — спросил я.

—  Этого мы не
знаем. Но на последнем привале была ссора. Один из них сказал нам. Мы думаем,
что они скрыва­ют, чем кончилась эта ссора. Они могли сговориться...

—  Десять человек?
Студенты, научные работники?..

—  Могли, — упрямо
повторил он.

Отвечая мне, он каждый
раз смотрел затем на жену, и она легким кивком одобряла его ответ. Эта была их
общая, выстраданная убежденность.

—  Что еще вы имеете
против версии следователя?

—  Нам вернули всю
его взятую из дома одежду, всю, до мелочей. Недостачи казенной одежды по
экспедиции нет. Мы выясняли. И ничего не было списано. В чем же он был, когда
утонул? Это странно и непонятно.