Поэтому скудость угощения была вынужденной

Притупилось чувство
унижения от привычных отказов в ночлеге, я уже равнодушно стучал в намертво
запертые во­рота и двери, переходя от дома к дому, пока не заставал слу­чайно
кого-либо из хозяев снаружи, на усадьбе. Тогда на мои оклики подходили нехотя к
забору и молча рассматривали странного одинокого солдата в замызганном бушлате
до ко­лен, с жалкой торбой и без оружия, худого и изможденного.

Одиночество — не
солдатское свойство. Солдат должен быть в строю, тогда это воин. Даже втроем,
вдвоем — это уже строй. А один в поле — не воин. На современном автомобиль­ном
шоссе Москва — Петербург в Псковской области есть ху­тор Одинокий Воин, и
звучит это старинное название, при­шедшее из XIX века, грустно. Но еще
печальнее — одинокий солдат в натуре и с протянутой рукой. Таким печальным и
странным зрелищем представал я перед людьми, к которым обращался.

И все же хоть с трудом,
но всегда под конец отыскивалась добрая душа, которая пускала в дом и давала
мне похлебки и ломоть хлеба. Спать приходилось, где укажут и на чем при­дется.
Утром без улыбки давали скудно закусить на дорогу. Через эти станицы и эти
усадьбы прокатились за короткое время четыре прожорливые, как саранча, волны:
сначала наши уходили от немцев, потом бежали обратно немцы и вслед за ними
проходили наши. Эти людские волны опусто­шили казачье подворье. Поэтому
скудость угощения была вынужденной и понятной. Мало что осталось. И мало кто.

Дважды за время пути я
заставал в станицах воинские части на марше. Первая встреча была озвучена
знакомым ревом танковых моторов и родным
запахом сизого солярного выхлопа, столбом стоявшего на улице. Здесь я
предпринял акцию. Нашел зама по техчасти, показал ему солдатскую книж­ку с
записью специальности, в двух словах объяснился, пред­ложил себя на службу.