Потом пришел какойто офицер и

—  А как было на
самом деле? — спрашиваю я. Он рас­сказывает.

...В землянку трибунала
Максимов пришел сам. Был уже почти вечер, несло мелким снежком. Вышел оттуда
минут че­рез двадцать на негнущихся ногах — и вокруг уже не было ничего: ни
времени дня, ни хмурого неба, ни таявших на лице снежинок, ни темных,
шевелящихся на ветру елей, ни самого ветра.

Вокруг — сверху, снизу и
внутри — была только смерть, одна только позорная смерть, предстоявшая ему.

Он упал. Его подняли и
отвели в другую землянку, где не было никого. У входа стал часовой. Там он в
каком-то оцепе­нении, без мыслей, не чувствуя холода, просидел ночь и по­ловину
следующего дня. Ему принесли еду. Он поел. Потом пришел какой-то офицер и велел
ему уходить в часть. Он не понял и продолжал сидеть, тупо глядя на
склонившегося ко входу офицера.

—  Вылезай,
Максимов, — повторил тот. — Командующий не утвердил приговора...

Второй листок — с
определением трибунала Западного фронта. Учитывая, что Военным советом фронта
назначен­ное Максимову наказание не утверждено, — заменить осуж­денному
расстрел лишением свободы, отсрочив исполнение до окончания военных действий, с
направлением осужденно­го на передовые позиции.

—  Так, — сказал я.
— Что было дальше?

—  Дальше? Дальше
был штрафной батальон. Через два месяца сняли судимость, вернули звание. Потом
воевал. Нор­мально. Вот характеристика при демобилизации.

Я взял у него пожелтевший
листок с бледным текстом: «...капитану Максимову... с должности начальника
штаба пол­ка... отличался исключительной личной храбростью... три лег­ких и два
тяжелых... орденами Красного Знамени, Александра Невского, Красной Звезды...»