Разве это советское правосудие?!

—  Будет вам
«скорая», когда подпишете приговор!..

Когда приступ прошел, обе
они заявили, что уходят на­всегда и сюда больше не вернутся. Деятели правосудия
дрог­нули. Обеих женщин на служебной машине развезли по до­мам, согласившись на
их условие и взяв с них слово, что они завтра придут, чтобы завершить процесс.
Наутро расстроен­ный Абдулаев переписал последний лист своего приговора — с
наказаниями, и женщины поставили под ним свои подписи. Совещание закончилось.
Приговор можно было оглашать.

Рассказывая мне о своем
судейском опыте, женщины ки­пели от возмущения:

—  Какая наглость!
Какое издевательство над нами! Раз­ве это советское правосудие?! Но мы же не
можем жаловаться сами — нас тут в порошок сотрут! А вы — московский чело­век,
вы смогли бы сообщить наверх об этой дикости? Ведь это нельзя оставлять
безнаказанным!

Я подумал. Потом спросил:

—  А вы могли бы
поклясться здоровьем своих близких, что подтвердите все это при проверке?

—  Даем слово.
Клянемся. Не сомневайтесь в нас, — уве­ренно сказали обе. И мы расстались.

Сделав все, что полагается
делать адвокату после при­говора, и выслушав все слова, которые полагается
родите­лям сказать защитнику спасенного от казни сына, я улетел в Москву.

Там я написал две
серьезные бумаги. Одну, довольно об­ширную, — кассационную жалобу на приговор в
Верховный суд Узбекистана. В ней я постарался вежливо изложить свое мнение о
предпринятой Абдулаевым в приговоре весьма неу­клюжей попытке исказить
обстоятельства дела, чтобы выдать необходимую оборону за хулиганское убийство.
Эту первую бумагу я отправил без промедления.

Вторую, короткую и
жесткую, я адресовал в Комитет пар­тийного контроля при ЦК КПСС и озаглавил ее
так: «О дейст­виях Самаркандского обкома партии». С отправкой ее я не спешил.
Требовалась осмотрительность. Я показал бумагу ше­фу коллегии адвокатов Быкову,
мудрому и искушенному ап­паратчику. Тот сказал: