Шел, видимо, 1956 год, но

Шел, видимо, 1956 год, но
двадцатый съезд партии еще не взорвался над страной, время было глухое...

Франц Завиркин, одержимый
страстью к джазовой музы­ке фанатик и собиратель пластинок (магнитофоны еще
толь­ко появились), постоянно вился вокруг иностранцев, заводя знакомства для
добывания новых записей и обменов. Этим он и привлек внимание «наружки»,
квартиру его начали про­слушивать, а затем и арестовали.

Дело рассматривал военный
трибунал округа, поскольку обвинялся он в измене Родине и шпионаже (выдал
гостю- иностранцу оборонный профиль примыкавшего к его дому учреждения), а
заодно и в хранении антисоветской литерату­ры (что-то такое нашли у него среди
журналов «Плейбой»). Тарасов привлекался как соучастник в измене (поддакнул на­счет
профиля соседнего учреждения).

Слушалось дело недолго,
один день, и завершилось де­сятью годами заключения для Завиркина и семью — для
Та­расова.

Мой коллега, адвокат Б.,
сказал мне после оглашения при­говора: «Вы еще молоды, я — прожил жизнь и знаю
ее лучше вас. Я говорю вам: не подавайте жалобу на приговор, думай­те прежде
всего о себе. Они там не любят, когда жалуются, порочат их работу. Не надо
жаловаться».

Этот запуганный человек
так и поступил — жалобы не по­дал. подросток Тарасов сам как мог написал свою
жалобу, просил о снисхождении. Я пренебрег советом коллеги и жа­лобу подал,
причем достаточно полную, чтобы в мягкой фор­ме изложить все, что думаю о
приговоре.

Через месяц я был вызван
в Военную коллегию Верхов­ного Суда СССР на кассационное заседание. Коллегия
рас­полагалась там же, где и сейчас, — на ул. Воровского (повар­ская) и
занимала непривычно для меня респектабельные, обшитые дубовыми панелями
помещения. На паркете — ков­ровые дорожки. Безлюдье. Тишина.