Штаб в развалинах со своим

Замерев в этой позе, я
ощутил счастье полного комфор­та. Мешали только сквозняки, донимавшие меня при
частых входах-выходах постояльцев, и грохот проклятой двери. Но скоро я
перестал замечать эти мелочи и погрузился в сла­достный, молодой солдатский
сон. Впоследствии выяснилось, что это был еще далеко не худший вариант ночевки.

Утром я выполз из своей
ниши, умылся из бочки во дво­ре, перекусил остатками сала с хлебом — и был
готов к вы­движению на позиции. Теперь я имел законную бумагу и с нею без труда
доехал попутным транспортом на войну.

Она оказалась за бугром и
приветствовала меня двумя далекими минометными разрывами, поднявшими свои фон­таны
в поле. Осколки не долетели.

Немцы знали, куда метят.
Вскоре я увидел в голой снеж­ной степи развалины молочно-товарной фермы, в
кирпичных фундаментах которой должен был находиться штаб стрелко­вого полка,
моего отныне. Штаб в развалинах со своим хо­зяйством был прекрасной мишенью, но
деваться, видно, было некуда: только здесь имелось какое-то подобие укрытия.

Отсюда меня без задержек
спровадили, дав очередную бумагу и указав полевую дорогу, ведущую на передний
край, в роту.

На полпути меня встретил
солдат с винтовкой: из полка по телефону известили о подкреплении в моем лице.
Поде­лившись последней щепотью махорки, я, пока дошли, узнал от связного немало
о ближайшей своей жизни. Я узнал, в частности, что курю в последний раз: табака
штрафникам не привозят. Питание, вернее то, что так называется, дают дваж­ды и
оба раза ночью — после заката и перед рассветом, по­скольку днем не подвезешь —
накроют огнем. Питание это выглядит как остывшая бурда с редкой крупой, пайка
сырого хлеба, хвост рыбы и через день сахару два куска.