Смирнов помолчал, подумал, потом они

Смирнов помолчал,
подумал, потом они встали и ушли совещаться. А выйдя, объявили, что смертная
казнь Кузнецо­ву и Дымшицу заменена на 15 лет заключения и почти всем прочим
осужденным наказание смягчено.

Отнюдь не было у меня
уверенности, что это — реакция на мое дополнение. Но через несколько лет ушел
на пенсию член Президиума Верховного Суда Гаврилин, бывший в со­ставе судебной
коллегии в тот памятный день. И как-то мой старый коллега, адвокат Мазо, сказал
мне:

—   Мы тут с
Гаврилиным на пенсии чаи распиваем, дру­жим, и он меня порадовал. Вот, говорит,
иной раз слышишь, что адвокаты у нас бесполезны. А знаешь ли ты, в тот день
Ария вовремя сказал всего ничего — и это сработало: об этом ведь никто не
подумал!

Сознание принесенной
пользы людям, пусть малой — что может быть отраднее для души человеческой?

Дальнейшие события,
связанные для меня с «самолет­ным делом», не были яркими. В речи, произнесенной
в Ле­нинграде, я затронул опасную в те годы тему о приниженном положении
евреев, о политическом антисемитизме как одной из причин эмиграции.
Естественно, развивать эти идеи в лоб, без маскировки, было равносильно
профессиональному са­моубийству. Поэтому все эти факторы в речи были отнесены к
буржуазной Латвии, где вырос Менделевич. Я с глубокой горечью говорил об этой
стране... Вуаль этого камуфляжа была достаточно прозрачна, и он, как
выяснилось, не обма­нул заместителя министра юстиции, инкогнито присутство­вавшего
на процессе. Через месяц, в феврале, я был вызван в министерство, где начальник
отдела адвокатуры по поруче­нию своего шефа имел со мной конфиденциальную
беседу о «странностях» моей речи. Поскольку, однако, повода для прямого
обвинения не было, тем и ограничились.